Время неслось быстро. Снег давно уже стаял, и в воздухе чувствовалось живительное дыхание возвратившейся весны. Столько времени хмурившееся и прятавшееся солнце снова озарило всё своей лучистой улыбкой, бросало теплые, ласковые взгляды на пробудившиеся малютки-фиалки, на синие головки барвинков. Вслед за первыми переселенцами, жаворонками, прилетели в свои прежние насиженные гнезда аисты, показались востроносые скворцы, спокойные, что всегда найдут себе обиталище, приготовленное заботливой рукой человека. Протяжно, настойчиво и звонко чирикали овсянки. Жизнь пробуждалась со всех сторон.

Необыкновенный прилив духовных сил почувствовала Наташа с наступившими золотистыми солнечными днями. Бодро смотрела она кругом: ее не сокрушали колкости и выходки Кати, не угнетало больше одиночество: все казалось таким маленьким, временным, ничтожным, а там, впереди, ожидало что-то большое, лучезарное. Не только весна так действовала на нее, но и осознание, что со всяким пережитым ясным днем все ближе и ближе наступает радостный, с таким счастливым трепетом ожидаемый день возвращения Димы. Эта мысль, это ожидание словно окрылили ее. Занятия шли легко и свободно, начавшиеся уже экзамены проходили блестяще, и в сердце девушки, как и в природе, все ярче и ярче разгоралось ясное теплое солнышко.

От Димы приходили восторженные письма, и в них, в каждой их строчке, сквозила радость близкого свидания, возвращения в родное гнездо. Но и красота Швейцарии, где он был теперь, восторгала, почти умиляла его.

«То, что я пишу тебе, — слабая, бледная попытка изобразить очаровательный по его красоте Montreux (Монтрё, Швейцария). Грациозно возвышается он, опоясанный широким темно-изумрудным поясом густых виноградников, любуясь своим причудливым изображением в прозрачной глубине Женевского озера. Темно-зеленым кажется он от роскошной растительности, словно в зеркале отражающейся в его хрустальных водах. По блестящей глади их красиво и плавно скользят парусные лодочки, серебристые чайки то легко и свободно взвиваются, блестя в воздухе своими светлыми крыльями, то мягко опускаются на сверкающую поверхность. Сады с великолепными в полном расцвете белыми и лилово-розовыми ароматными магнолиями. Домики, обвитые грациозными вьющимися гирляндами сиреневых глициний. А очаровательные долины нарциссов, миллиарды крупных, словно смотрящих на тебя своей ярко-желтой сердцевинкой цветов на фоне темно-зеленых склонов гор! И над этой чарующей картиной расцвета возвышается, искрясь и переливаясь в лучах солнца своей ослепительно снежной вершиной, холодная, недоступная подоблачная красавица Dent du Midi в своей брильянтовой диадеме. Что-то волшебное! Кажется, будто сидишь в опере, и перед глазами твоими проходят фантастические сказочные декорации».

«До скорого, теперь уже действительно скорого и радостного свидания!» — заканчивал он обыкновенно свои письма.

И Наташа верила в это радостное свидание, жила и дышала мыслью о нем.

В противоположность Наташе, настроение Кати становилось все мрачнее и мрачнее: видимо, девушку угнетали какие-то неприятности и тревоги. Она казалась крайне озабоченной, часто о чем-то задумывалась, была рассеянна, раздражительна и резка больше прежнего. Под влиянием бессонных ночей и переживаемых треволнений красивое лицо ее осунулось и побледнело. Постоянно осаждали ее какими-то записочками, раздражавшими и беспокоившими ее. После каждого такого послания, которое Анисья с мрачной физиономией ей вручала, кастрюли ожесточенно толкали друг друга или самоварная труба злобно ударяла по кочерге. Но Анисья даже с Наташей никогда ни словом не делилась тем, что, по-видимому, сильно тревожило и ее саму.

Однажды принесли большой серый конверт со штемпелем одного из местных магазинов. На сей раз пакет был адресован на имя Дмитрия Андреевича, которого, вероятно, считали уже вернувшимся из-за границы. Катя случайно оказалась дома. Уловив через открытое окно своей комнаты два-три слова из разговора мальчика с Анисьей, она мигом очутилась в кухне.

— Дайте письмо. Я сегодня собираюсь писать брату, так и вложу его в свой конверт, — почти выхватила она пакет из рук посланца, после чего, слегка покрасневшая, быстро вернулась к себе.

Прибиравшая на следующее утро ее комнату Анисья нашла под столом целую массу сероватых клочков бумаги. Свирепым ударом половой щетки о ножку письменного стола приветствовала она эту находку, и неразборчивое сердитое бормотанье, прерываемое энергичным шмыганьем, донеслось из-за закрытых дверей.

В тот же вечер, когда Наташа, сидя у письменного стола, готовилась к предстоящему близкому экзамену, Катя вошла в ее комнату.

— Наташа, не можешь ли одолжить пятнадцать рублей, мне необходимо, у меня ни копейки, не на что месяц дожить. Дай, пожалуйста.

Наташа, вся вспыхнув, растерянно молчала, мысленно соображая положение вещей.

«Отдать пятнадцать рублей? Но это значит отказаться от своей заветнейшей мечты — от подарка Диме. Сейчас у меня сорок пять рублей, завтра я получу еще пятнадцать жалованья, всего будет шестьдесят, из них пять я должна заплатить за белое платье, которое почти готово, останется пятьдесят пять. А что, если ювелир не уступит медальона за пятьдесят рублей? Может быть, он только обещал, чтобы заманить! Строго говоря, я ничего не могу дать Кате, ни рубля». — Что ж ты молчишь? Не хочешь, так не нужно, — уже рассерженно проговорила Катя.

«Надо дать пять рублей, авось уступят за пятьдесят. А нет, так я могу еще свой золотой браслетик прибавить», — быстро пронеслось в голове Наташи.

— Мне очень совестно, Катя, но я в состоянии дать тебе всего пять рублей, больше никак, — смущенно сказала она.

И тут же, открыв ящик письменного стола, достала золотой.

— Неужели же больше не имеешь? Ведь ты должна была на днях получить жалованье?

— Еще не получила.

— А когда получишь?

— Завтра.

— Ну, в таком случае я подожду до завтра.

Смущение Наташи росло:

— Нет, Катя, я и завтра не смогу больше ничего дать, у меня уже рассчитана каждая копейка. Поверь, мне очень неприятно отказывать тебе.

— Мне казалось, когда люди живут вместе, следует помогать друг другу. Впрочем, у всякого свои взгляды. С этими словами Катя с видом оскорбленной королевы скрылась за дверью.

Наташа облегченно вздохнула, ее измучил этот разговор.

— Ну и пусть говорит, что хочет, мне теперь уже все равно, совесть моя чиста. Если бы я на себя хотела тратить — другое дело, но отнять от Диминого подарка… Нет, это ни за что!

На следующий день Наташа, сияющая, вернулась с занятия домой. Не омрачили ее настроения злые, уничтожающие взгляды, бросаемые Катей по ее адресу: в кармане лежали пятнадцать рублей, те самые деньги, которые должны были закруглить и дополнить необходимую сумму.

«Как жаль, что нельзя сейчас, сию минуту пойти в магазин, но это положительно невозможно — завтра экзамен, и самый серьезный, по специальности. Значит, только в воскресенье, потому что по возвращении из гимназии слишком поздно будет, ведь пока сорок шесть учениц проэкзаменуют».

Девушка открыла ящик стола, достала прежние деньги, присоединила к ним принесенные сегодня. Она аккуратно сложила их и любовно сжала между ладонями.

«Я точно скупой рыцарь, — сама над собой посмеялась она, — прямо-таки нежность чувствую к этим бумажкам. А прежде мне так странно было, как можно любить деньги, я им никакой цены не придавала. Впрочем, сейчас это исключение. Но чтобы в деньгах вообще было счастье — с этим никогда не соглашусь». До утра просидела Наташа над своими учебниками, зато не осталось ни одного непросмотренного билета. В пять часов она разделась, легла и заснула как убитая. Только в половине десятого открыла она глаза и, взглянув на часы, так и ахнула. О чае нечего было и помышлять, едва можно было успеть плеснуть на себя холодной водой, наскоро переплести косы и, одевшись, стремглав лететь. Результатом такой поспешности были забытые под подушкой носовой платок и кошелек с мелочью, а на столе — ключи и программа.

Радостная, веселая, почти бежала она в гимназию и еще более довольная, возбужденная, возвратилась домой: была получена пятерка, и присутствовавший на экзамене помощник попечителя поблагодарил ее, сказав, что давно уже не имел удовольствия слышать такой осмысленный, глубоко обдуманный ответ.

Само собой разумеется, что в тот же день было пространно обо всем доложено Дмитрию Андреевичу. В этот вечер Наташа ложилась спать с таким чувством, с каким в детские годы засыпала накануне своих именин в ожидании чего-то особенно праздничного и торжественного: завтра эмалевый цветочек с брильянтовой росинкой будет в ее руках.

Следующий день было воскресенье, и лавки открывались только около часу дня. Наташа всеми силами старалась обмануть свое нетерпение, бродила по саду, бралась за книгу, но ничто ее не интересовало, и часы тянулись беспощадно. Наконец, в двенадцать, не выдержав, она стала одеваться, решив лучше погулять по улице и там дождаться, пока откроют лавки. Уже совершенно одетая, вытянула она ящик стола и открыла заветную коробочку. Разве она не сюда положила деньги? Неужели в кошелек? Но в нем, кроме нескольких мелких серебряных монеток, ничего не оказалось. Тревожное чувство охватило девушку.

«Господи, где же деньги? Точно сон тяжелый, страшный!»

Уже нервно, дрожащей от волнения рукой шарила Наташа в ящике.

«Верно, по ошибке в другой положила?»

Однако ни в одном из них денег не было. Наташе стало жутко.

«Господи, да что же это?»

Слезы душили ее. Вдруг взгляд ее остановился на процентных бумагах.

«Куда девался шнурочек, которым они были перевязаны?»

Веревочка лежала тут же, в ящике.

«Но кто же снял ее? Кто развязал пачку? Я знаю наверняка, что сама этого не делала — не имела ни малейшей в том надобности».

Тревога росла, предчувствие какой-то беды, какого-то крупного горя безотчетно овладевало девушкой. Руки дрожали всё сильнее и сильнее, непослушные пальцы с трудом развернули билеты: их было всего четыре, пятый исчез.

Теперь уже явный ужас появился в глазах Наташи.

«Боже, что же это? Каким образом? Кто же? Кто, наконец?»

Потрясение было слишком сильно: Наташа тяжело судорожно рыдала.

Ее мечта… ее заветное желание… Как тяжело!.. Как тяжело!..

И новый поток горячих слез орошал ее лицо. Она чувствовала, что ничто не в состоянии утешить ее из-за пропажи этих дорогих ей пятидесяти рублей. Но ведь не они одни, еще билет… И почему-то ей опять стало так страшно-страшно.

«Куда же они могли деваться? Кто мог их взять? Нужно сейчас же спросить Катю, Анисью. Видимо, когда меня не было дома, кто-нибудь забрался сюда. Надо сейчас же все разъяснить…»

Она направилась к двери.

«Да, но ведь сказать нельзя, Дима просил, чтобы никто не знал про эти пятьсот рублей, это тайна, наша тайна. Как же выдать? Я даже не знаю, на каком основании он скрывал это. Я дала слово и должна молчать. Господи, так что же делать?»

Взволнованная голова отказывалась прийти ей на помощь.

«Нет, с Анисьей я все-таки поговорю, спрошу: может быть, я, уходя, оставила окно открытым, кто-нибудь мог и забраться. Скажу только про свои пятьдесят рублей, про билет же заикаться не буду. Бедный Дима, он так хранил эти бумаги, чего-то хорошего ожидал от них! А вдруг еще найдется? Надо скорей с Анисьей поговорить, она что-нибудь да придумает».

Наташа пошла в кухню, но женщина отсутствовала — очевидно, она отлучилась в лавочку, так как дверь была заперта снаружи.

«Нужно хоть с Катей поговорить, узнать, может, и у нее, не дай Бог, что-нибудь пропало».

Дверь в Катину комнату была полуоткрыта, и в ту минуту, когда Наташа приблизилась к порогу, она увидала, как девушка, вынув из бумаги и разостлав на постели блестящую шелковую, затканную букетами материю, прикладывала к ней с разных сторон длинный кусок широкой золотой прошивки. При виде входящей Катя торопливо сдвинула розовый шелк в угол кровати, став сама тут же с очевидным намерением заслонить собой материю.

— Что за манера врываться без спроса! — вся красная, сердито крикнула она. — Мало ли чем человек может быть занят? Пожалуйста, не входи, я даже не одета еще. Что тебе такое нужно?

— Ничего, так, — промолвила Наташа, и за минуту перед тем бывшее у нее намерение посвятить Катю в печальное открытие сразу пропало.

Она возвратилась в свою комнату.

«Хоть бы Анисья скорей пришла, с ней бы посоветоваться, а то с Катей в последнее время положительно слова сказать невозможно. За что она сердится? И почему ей в голову пришло скрывать и прятать от меня свои покупки? Ведь я не вмешиваюсь, да раньше она этого никогда и не делала. Ну купила себе розового шелка, что же тут скрывать? Да еще от меня. Я, напротив, рада, если…»

Наташа не окончила мысли: что-то острое и жгучее пронизало ее мозг.

«Глупости какие! — сама себе возразила она. — Я, кажется, с ума схожу».

Девушка провела рукой по горячему лбу, точно отгоняя нелепое предположение. Но, мелькнув раз, оно пронеслось снова.

— Вздор, быть не может, никогда не поверю… — в чем-то сама себя разубеждала Наташа.

Однако, становясь все назойливее, мысль докучливо вертелась в голове.

«Откуда же, с каких денег куплена эта шелковая материя, эта дорогая отделка? — вдруг совершенно определенно и ясно возник в голове девушки вопрос. — Ведь третьего дня вечером, прося у меня пятнадцать рублей, она говорила, что не имеет ни гроша, не знает, на что дожить месяц, а ведь материя куплена уже после того, она сейчас только развертывала… А может быть, и прежде? Может быть, после этой-то покупки денег больше и не осталось?.. Конечно! А я уж невесть что подумала. Фу, какая я гадкая!..

Все-таки зачем же она прятала от меня, именно от меня? Почему так покраснела и рассердилась?.. — опять мучительно закопошилось в ней через минуту. — Господи, как тяжело!»

Слышно было, как хлопнула кухонная дверь, впустив Анисью, но теперь у Наташи пропала охота рассказывать ей о случившемся.

«Боже сохрани! Нельзя», — мысленно решила она. Светлое жизнерадостное настроение исчезло, словно темная зловещая туча нависла над головой. Чем больше думала Наташа, тем тяжелее и безотраднее становилось у нее на сердце. Всплывали забытые, мелкие сами по себе факты, и, словно звенья тяжелой позорной цепи, подозрения сплетались одно с другим. Вдруг особенно отчетливо припомнился Наташе случай с братиной, ее пропажа, появление вновь и вторичное, уже окончательное исчезновение. Что сталось с ней?..

«Господи, как все это ужасно! Бедный Дима!..»

Слезы давно уже высохли на щеках Наташи, внутри все было точно сковано, сжато крепкими железными тисками. Ощущение личного горя, вызванного пропажей собственных заработанных денег и разбитой мечты, связанной с ними, уступило место чему-то несравненно более крупному, темному и тяжелому.

«Чтобы только Дима никогда ничего не узнал, это убило бы его. Бедный, бедный Дима! А как скрыть, чем объяснить пропажу билета? Ведь, кроме меня, ни одна живая душа не знала о них. Господи, что делать, что делать?» — в сотый раз спрашивала себя девушка.

Но жгучий вопрос оставался неразрешенной задачей.

В этот день за обедом Наташа, совершенно больная от всего пережитого, сидела бледная, как преступница, не смея взглянуть на Катю. Один только раз взоры их встретились, и опять-таки Наташа поспешила опустить глаза.

«Бедный, бедный Дима!» — плакало что-то в ее сердце.

Озабоченная видом Наташи, Анисья тщетно допытывалась, что с ней.

— Ничего особенного, Анисьюшка, только страшно голова болит, переучилась, верно, — заставила себя улыбнуться девушка. — Просплюсь, и все пройдет.

Однако заснуть Наташа не могла: черная грозовая туча, нежданно нависшая на лазурном небе, будто еще плотнее и зловещее надвигалась среди ночной темноты. Девушке казалось, что она задыхается.