Все пережитые волнения завершились наконец чисто физическим утомлением — Наташа крепко заснула.

Наутро отдохнувшему, освеженному мозгу все происшедшее не рисовалось уже в таких безнадежных, мрачных красках.

«Сегодня Дима приезжает!» — было первой мыслью Наташи при пробуждении, и от этого сознания все печали и тревоги потускнели, отошли куда-то на задний план.

«Теперь все будет хорошо, все опять пойдет по-старому», — мечтала девушка.

Бодрая, почти радостная, торопливо оделась она: ведь надо успеть справить все свои дела до приезда Димы, а затем еще переодеться: поезд приходит ровно в одиннадцать, времени, значит, хватит.

Первую половину плана ей удалось выполнить легко и скоро: едва выговорила она просьбу о деньгах, как мать ее ученицы с величайшей готовностью вынула кошелек и вручила просимое. Поблагодарив от души, Наташа, совсем развеселившаяся, направилась в отделение банка.

Хотя производство операций начиналось лишь с десяти часов, а когда девушка пришла туда, было едва половина десятого, однако Наташе, с трудом нашедшей надлежащее окошечко, пришлось встать в конце довольно длинного уже хвоста. Время тянулось беспощадно. Вот, слава Богу, она почти у источника, наконец и ее очередь. Наташа называет нужную бумагу.

— Сто двадцать шесть рублей двадцать пять копеек, — отчеканивает чиновник.

— Что? — недоумевающе спрашивает девушка.

— С вас в кассу сто двадцать шесть рублей двадцать пять копеек, — повторяет тот.

— Как сто двадцать шесть? — уже испуганно говорит Наташа. — Вы, верно, ошибаетесь, на билетах написано сто.

— Сто — это номинальная стоимость. Теперь же билеты поднялись по курсу до ста двадцати шести с копейками. Угодно получить?

Но девушка стоит, как окаменелая, не двигаясь с места.

— Не задерживайте, не задерживайте, сударыня, прошу дорогу, — слышит Наташа за своей спиной, и какой-то господин, бесцеремонно отпихивая ее, проталкивается к окошечку.

Радостное настроение мигом слетает с девушки от нового, совсем неожиданного препятствия, явившегося в последнюю минуту, когда она была уже у самой цели. Несколько секунд продолжает еще неподвижно стоять она, затем медленным шагом идет к выходу.

«Куда же теперь? Что же еще сделать?» И тут же сознает она, что делать больше нечего.

«Домой, скорей домой, — вдруг спохватывается Наташа, — ведь Дима сейчас приедет». Она прибавляет шагу. Быстрая ходьба, свежий, еще не жаркий утренний воздух ободряют ее.

— Уже одиннадцать! — восклицает она, проходя мимо часового магазина. — Вдруг он приехал и без меня!

Теперь у нее одна мысль — добежать домой раньше приезда Димы, чтобы успеть встретить его. Все остальное опять уплыло куда-то, отошло назад. Бегом уже вбегает она в калитку, летит через дворик прямо в кухню. Вдруг отчетливо, ясно доносится до нее хорошо знакомый, глубокий голос, от одного звука его все существо ее трепещет, громадная радость вдруг охватывает ее.

— Дима!.. Дима, милый!.. — звонко и весело вырывается из груди девушки.

Навстречу ей из-за стола поднимается высокая стройная фигура, счастливая улыбка разливается по красивому румяному лицу, лучистые глаза нежно смотрят на нее. Она уже подле него и, как всегда, охватив его шею руками, старается спрятать голову на его груди. От этого движения шляпа соскальзывает с головы и падает на пол.

Дмитрий Андреевич с удивлением проводит рукой по стриженым волосам.

— Наташа, где же твои косы? Что это означает? Ты, верно, больна была? Да? Покажись скорей. Ну конечно, — через секунду, заглядывая ей в лицо, продолжает он. — И как похудела! Что же это такое? Больна была?

— Да, то есть нет… не очень… нет, — не зная, что ответить, бормочет растерявшаяся девушка.

— Но все-таки что же с тобой было? Отчего мне ничего не писали? — тревожно допытывается Дмитрий Андреевич.

— Право, ничего, пустяки, так… голова сильно болела, думала, лучше станет… — припоминает Наташа объяснение, данное Анисье.

— Немножко голова болела, немножко кокетства, — совсем новым, добродушно-шутливым, никогда еще не слыханным Наташей тоном вмешивается в разговор Катя. На губах ее — соответствующая добродушная же улыбка.

— При чем же тут кокетство? Это скорее отсутствие его, — возражает Дмитрий Андреевич.

— А это, друг мой, дело вкуса, кому что нравится, — так же добродушно, с легким оттенком милого лукавства опять вставляет словечко сестра.

Но Дмитрий уже повернулся в сторону Наташи.

— Ну, рассказывай, как же ты жила? Как экзамены? Что поделывала? Всё, всё говори.

Наташа снова радостными глазами глядит на него. — Мне, Димочка, ничего сейчас рассказывать не хочется — так хорошо теперь, спокойно стало. До чего я рада, что ты наконец вернулся! Если бы ты знал, как я торопилась, чтобы поспеть раньше тебя, а все-таки опоздала… — с искренним сожалением докончила она.

— А куда же ты ходила так рано?

Этот простой вопрос Дмитрия Андреевича привел Наташу в полное смущение.

— Я… я была… мне нужно было… я хотела… — так и не договорила девушка.

— Ах, Дима, — снова тем же тоном вмешалась в разговор Катя, — разве можно задавать такие нескромные вопросы? Ты забываешь, что мы теперь взрослые, что нам целых семнадцать лет, а следовательно, у нас могут быть и свои секреты. Последнее время мы вообще ведем очень самостоятельный образ жизни: куда-то всё ходим, возвращаемся поздно, завели своих знакомых, свои дела. Ведь я правду говорю, Наташа?..

— Да, у меня действительно есть две подруги, к которым я ходила вместе готовиться к экзаменам, есть еще и ученица, но ведь обо всем этом ты, Катя, давно знаешь.

— Я-то знаю, всё знаю, но я Диме рассказываю, ведь он у нас сегодня новичок по части всех наших домашних дел, — с каким-то особенным ударением проговорила Катя.

По подвижному, выразительному лицу Дмитрия Андреевича снова пробежала легкая тень, а в сердце Наташи что-то больно сжалось. «Господи, хоть бы с Димой вдвоем остаться, поговорить бы, чтобы на душе посветлело!»

Но побыть наедине им оказалось совсем не так легко: Катя ни на минуту не отходила от брата, болтала без умолку, добродушно подшучивала над Наташей, и всё так мило, ласково. Обняла ее даже за плечо и в этой позе, держа с другой стороны под руку брата, ходила с ними по аллее.

Наташе было нестерпимо тяжело: она чувствовала всю ложь, всю фальшь этой якобы ласки, всю неискренность внимания, оказываемого Дмитрию Андреевичу. Даже она при всей своей бесхитростности понимала, что игра эта имеет какую-то цель, что под внезапно проявившимся к ней, Наташе, добродушием Кати таится что-то злое, враждебное. Ей хотелось сбросить со своего плеча Катину руку, сказать, чтобы она не притворялась, чтоб Дима не верил ей, что она, Катя, — ее злой гений, источник всех пережитых ею горестей и оскорблений, но она молчала, должна была молчать и дальше, вероятно, всегда.

А Дмитрий Андреевич с приятным изумлением смотрел на перемену, происшедшую в сестре, радовался, что доброе сердце ее проснулось, что она полюбила Наташу, что девушки, видимо, хорошо сошлись. Он ласково пожимал руку Кати, а она, довольная произведенным впечатлением, все больше входила в новую роль, тогда как Наташа все больше съеживалась и уходила в себя.

Совсем уже под вечер удалось Наташе и Дмитрию Андреевичу остаться наконец вдвоем. Они сидели опять в кабинете на уютном диване, и Дмитрий с воодушевлением передавал собеседнице свои чувства и переживания, все то, чего не в силах была рассказать бумага. Ласково держал он ее за руку, и опять так светло было на душе. Казалось, это продолжаются все прежние милые дни, будто никуда не уезжал он и длинного этого года не было.

— Ну, теперь же ты расскажи мне о себе, моя девочка, а то я разболтался, а мне хочется знать, как жилось, думалось и чувствовалось тебе.

Но рассказ Наташи не был так последователен и связен, как рассказ Дмитрия Андреевича. На каждом шагу попадались подводные камни, которые нужно было обходить. Со своей обычной искренностью принимаясь рассказывать о чем-нибудь и вдруг наткнувшись на скользкий вопрос, Наташа, не умевшая лгать, начинала путаться, запинаться и умолкала, не договорив.

— Ах, Дима, Дима, какое счастье, что ты вернулся! Зачем, зачем тебя так долго не было!.. — почти всякий раз, как ответ на собственную недоговоренную мысль, горячо срывалось с ее уст.

Слушая ее, Дмитрий Андреевич все время ласково гладил пальцы девушки. Вдруг, удивленный чем-то, посмотрел на ее руку.

— Натуся, а где же кольцо?

Горячая краска залила ее щеки и вслед за тем быстро отхлынула. Наташа молчала, горло сразу точно сжало что-то, к глазам подступили слезы.

— Нет его, — почти беззвучно вымолвила она.

— Что же с ним случилось? Потеряла? — встревоженно спросил ее Дмитрий Андреевич.

— Да, потеряла…

— Неужели потеряла? — У него тоже дрогнул голос. — Но как? Каким образом? Где?

Наташа не находила слов. Теперь слезы уже текли по ее лицу.

— На улице, да? Верно, с перчаткой сбросила? Ведь оно тебе великовато было, а ты еще так похудела. И давно потеряла?

— Да, на улице… недавно, всего несколько дней… с перчаткой… — ухватилась Наташа за готовую мысль: ее правдивая натура совершенно не умела изворачиваться. Лгать же ему, Диме… нет, это было слишком тяжело!.. — Не спрашивай, не спрашивай ничего! — взмолилась она. — Мне так больно!.. — И такая глубокая скорбь слышалась в ее словах, что у Дмитрия Андреевича сжалось сердце от жалости.

— Не плачь, не грусти так! — ободрял он. — Эта потеря заменима, успокойся, деточка.

— Нет, Дима, этого ни вернуть, ни заменить нельзя: светлая путеводная звездочка исчезла… — Опять тяжелые слезы лились по бледным щекам девушки.

Дмитрий Андреевич утешал ее, говорил, что все пустяки, но какое-то щемящее чувство закрадывалось в его душу: для него самого колечко это тоже было почти живым существом. Ему верилось, что оно принесет с собой нечто большое, светлое, пропажа его казалась дурным предзнаменованием, и какой-то бессознательный, суеверный страх заползал в сердце.