Хотя Наташа на следующий день наотрез отказалась идти за покупкой шубы, тем не менее ей через несколько дней принесли из магазина выбранное и купленное самой Катей пальто. Собственно говоря, это была не шубка и даже не пальто, а коротенькая жакетка из совершенно простого черного материала с поддельным каракулевым воротником.

Не желая затевать новых дрязг и препирательств, Наташа примирилась со свершившимся фактом, но твердо заявила Кате, что больше ничего не примет, что она поняла, как многим и так уже обязана ей. Достаточно того, что она пользуется столом и квартирой, все остальное она сумеет сама себе доставить.

— Трудом собственных рук, конечно! — насмешливо уронила Катя.

— Да, — совершенно спокойно ответила Наташа, — так оно и есть: я нашла ученицу, и того, что я буду получать, вполне хватит на мои потребности.

Катя попробовала протестовать, но, сообразив, что Наташа, конечно, ни словом Диме об этом не обмолвится, сам же он приедет еще не скоро, а деньги, отпускаемые на Наташу, очень пригодятся ей самой, прекратила спор.

Одновременно с приобретением Наташиной шубенки у самой Кати появилось великолепнейшего коричневого плюша длинное пальто, подбитое бледно-голубым атласом и отороченное красивым светлым мехом шиншиллы: воротник и элегантная с хвостиками и головками муфта были сделаны из того же меха. Наряд завершался большой, несколько эксцентричной шляпой с подходящей отделкой и крупным голубым страусовым пером. Все было необыкновенно к лицу Кате, и она, надев пальто, чтобы одновременно с ним померить только что принесенную от модистки шляпу, смотрелась в зеркало, чрезвычайно довольная собственным отражением.

— Там девчонка денег дожидается, — ворчливо заявила Анисья, бросая косой недоброжелательный взгляд на нарядный костюм девушки. — Коли, говорит, денег не будет — шляпу обратно.

— Скажи, что я завтра сама зайду и расплачусь с ней, — вспыхнув, ответила Катя.

— Уж вы с ней сами разговоры-то свои разговаривайте, не мое это дело в господские дела мешаться, — фыркнула Анисья. — Девчонка там на кухне торчит, ей и объясняйте.

И своей развалистой походкой женщина поплелась на кухню.

Катя, вся красная, последовала за ней.

— Скажите, пожалуйста, хозяйке, что я сегодня же зайду, — обратилась она к девочке.

— Так что, как хозяйка приказывала, ежели денег не будет, так… шляпу назад, потому как за барышней счет большой…

— Я же говорю, что сегодня, понимаете, сегодня зайду. Я без того собиралась, да все некогда было. Сегодня же расплачусь, — перебила Катя посланную, вкладывая в ее руку серебряную монету. — А теперь идите, ну идите же! — нетерпеливо подняла она голос и простояла в кухне до тех пор, пока девочка, подкупленная полученной подачкой, не скрылась за дверью. Миска с тестом, которое месила Анисья, ожесточенно заходила в ее руках, и два-три тяжелых взгляда упали на девушку.

Наташа сказала правду, она действительно получила ученицу по французскому языку на пятнадцать рублей в месяц. Инспектор гимназии, к которому она обратилась со своей просьбой, сейчас же рекомендовал ее как прекрасную воспитанницу в одну семью. Кроме материальной поддержки, Наташа встретила в этом доме очень милое отношение к себе: сама девчурка и мать ее искренне к ней привязались. Дел еще прибавилось, вообще работы было много, но Наташа не тяготилась ею — напротив, она рвалась к ней: во-первых, любознательный ум девушки жадно впитывал в себя все ее интересовавшее, кроме того, занятия сокращали время, и оно неслось быстро, незаметно.

Отношения с Катей оставались прежними: нет-нет да и срывалось с ее уст какое-нибудь неделикатное, насмешливое или резкое замечание.

Однажды, когда Наташа, по взятому на себя обыкновению, смахивала султанчиком пыль со стоявших на буфете вещиц, она увидала, что массивной серебряной братины с художественно изображенной на ней русской тройкой нет на обычном месте.

— Анисья, ты ведерце переставила? — обратилась Наташа к няне.

Оказалось, что та не трогала. Несколько встревоженные, обе принялись за поиски, но братины нигде видно не было. Между тем это была довольно ценная вещь, подаренная Дмитрию Андреевичу в знак благодарности одним из его приятелей-пациентов. Дмитрий очень любил ее, чего было вполне достаточно, чтобы и Наташа, и Анисья особенно оберегали братину.

— Знаешь, Катя, как неприятно, — заговорила, обращаясь к ней, Наташа, — не могу понять, куда девалась Димина любимая братина, стоявшая всегда на буфете. Неужели кто-нибудь мог пробраться из кухни и унести ее?

Катя вся так и вспыхнула.

— Удивляюсь, вот же несносный характер! Вечно она создает себе тревогу и беспокойство. Конечно, украли, ограбили! — все больше и больше горячилась она. — Просто замечательно: я над своим добром столько не дрожу, сколько ты над чужим, — уколола она. — Успокойся, пожалуйста, братина эта у меня, я взяла ее, чтобы снять рисунок.

Наташа не проронила ни звука в ответ на злобный поток ее слов и с болью в занывшем сердце ушла к себе. Впрочем, теперь постоянно расточаемые упреки и уколы не так уже сильно действовали на нее: она немножко обвыклась и притупилась душою.

Через два дня братина стояла на своем обычном месте, а спустя еще неделю после этого опять исчезла. Очевидно, Катя не могла легко справиться с переснимком рисунка. За последнее время она стала особенно раздражительной, пожалуй, даже озабоченной, однако образ жизни вела все тот же: возвращалась поздно ночью, спала до полудня, затем возилась с портнихами, покупками и т. д.

Первое жалование оказалось праздником для Наташи: было что-то особенное в этих собственным трудом заработанных деньгах, три новеньких синеньких бумажки казались ей не простыми, необыкновенными пятирублевками. Еще задолго до получения их она уже мечтала, как начнет копить деньги, чтобы к приезду Дмитрия Андреевича сделать ему сюрприз. Хотелось чего-то особенного, все казалось недостаточно хорошим. Долго не могла она решить, на чем остановиться. Несколько раз специально простаивала она у окон магазинов, стараясь между выставленными там предметами отыскать что-нибудь подходящее, но ничто вполне не удовлетворяло ее. Вдруг в глаза ей бросилась одна вещица, она даже вспыхнула от восторга. Вот что она подарит Диме! Оно совсем в его вкусе! Это был мужской круглый золотой медальон, на верхней крышке которого во всю ее величину был нарисован эмалью художественной работы цветок иван-дамарьи, натуральной лиловато-синей окраски. В середине его, словно росинка, блестел чистой воды брильянт.

— Да, да, только это. Дима так любит эти цветы!

Она зашла в магазин осведомиться о цене.

— Шестьдесят рублей, — был ответ и, видя, что девушка уходит: — Вы, барышня, заходите, сойдемся, десять рубликов уступить можно будет.

Радостная шла Наташа домой. Пятьдесят рублей! О, до возвращения Димы их можно скопить, легко можно. Она будет экономить во всем! Самой ведь ей ничего особенного не нужно, только вот белое пикейное платье к его приезду — это тоже уже непременно, — а в остальном можно себя урезать.

Она мечтала первое же жалованье отложить целиком, но подоспели именины Кати. Наташа сочла неделикатным ничего ей не подарить, кроме того, это в известной степени удовлетворяло ее задетое самолюбие. Пять рублей были израсходованы, остальные десять положены в коробочку, где хранились Димины процентные бумаги.

— Что же это ты раскутилась? — удивилась Катя. — Жалованье получила, вот как! Много? А когда?

Наташа удовлетворила ее любопытство.

За первой получкой последовали другие, однако необходимая Наташе сумма не росла так быстро, как ей того хотелось, волей-неволей приходилось кое-что тратить на себя: разорванные башмаки, потертые локти черного платьица, которое она носила, не спуская с плеч, — все требовало поправки и обновления. Чуть не со слезами на глазах производила она эти необходимые расходы. Один раз Катя одолжила у нее пять рублей, другой — восемь и не возвратила. Наташа же была слишком деликатна, чтобы напоминать ей.

Между тем она страшно боялась, чтобы кто-нибудь другой не купил облюбованную ею вещицу. Несколько раз ходила девушка удостовериться, есть ли еще медальон, но он лежал на обычном месте, сверкая своей алмазной росинкой.