Незаметно летело время. Настал канун отъезда Дмитрия Андреевича за границу. Последние дни он окончательно захлопотался: надо было привести в порядок все по службе, сделать необходимые прощальные визиты, распорядиться и в хозяйственном отношении. Ему хотелось все предусмотреть, чтобы никаких беспокойств, затруднений не оказалось после его отъезда у «бедных девочек», как выражался он.

Он побывал лично в гимназии, подал прошение о принятии Наташи в восьмой, педагогический класс, приобрел подробную программу, купил все необходимые учебники и руководства. Решено было, что Наташа изберет себе специальностью французский язык, которым она с детства прекрасно владела. Вместе с тем, чтобы хоть медленно приближаться и сознавать, что нечто делается для осуществления заветной цели — поступления на медицинские курсы, — будет изучать и латынь. Для облегчения Наташиной работы Дмитрий Андреевич познакомил ее с основами грамматики и наиболее легким, логичным и осмысленным приемом при переводе с латинского на русский.

— Ну, вот я и окончил все. Сейчас идут последние часы, и никто и ничто не оторвет меня от вас, мои дорогие, — радостно проговорил возвратившийся после своих деловых встреч Дмитрий Андреевич. — Голоден, как волк. Вы, бедные, верно, тоже проголодались, дожидаясь меня, да и Анисья, конечно, сердится.

Все трое направились в столовую. Был теплый летний полдень. Катя, необыкновенно нарядная, в легком бледно-розовом платье, почти сплошь прорезанном широкими кремовыми прошивками, с открытой шеей и короткими пышными рукавами, была замечательно красива. Розовый батист отбрасывал нежную тень и придавал какой-то теплый, мягкий отлив ее матовой коже.

— Посмотри, Дима, какая Катя сегодня прелестная! — восторженно воскликнула Наташа, некоторое время с восхищением глядевшая на девушку. — Особенная какая-то, правда? А платье — точно розовое облако. Вот умеет же одеваться!

— Да, в этом Катюше отказать нельзя, — окидывая сестру доброжелательным взглядом, подтвердил Дмитрий Андреевич. — Просто особый талант. Что значит вкус — из ничего создать нечто прелестное. Еще с большими затратами одеться легче, но ведь моя бедная сестренка не может особенно раскутиться на те более чем скромные финансы, которыми я снабжаю ее. Как она все дешево покупает, какая практичная, это просто преклоняться надо!

Густо покраснела, вся вспыхнула девушка от похвалы брата, яркая пунцовая краска залила ее лицо, уши, даже мраморно-белую за минуту пред тем шею.

Сердитой рукой двинутая тарелка стукнулась о свою соседку, с которой от сотрясения соскочил лежавший на ней нож. Подобрав его, та же гневная рука хлопнула дверью, и Анисья, ворча себе под нос, скрылась в кухне:

— Экономия… еще бы!.. То правда была!.. Мотовка бесстыжая! Одних прошивок, что накрутила на себя, чай, поди, аршинов сорок закатила. Жалеет она братнины труды, как же, держи карман шире!..

— Чего же краснеть, Катюша, правду ведь говорю, — продолжал между тем Дмитрий Андреевич. — Что верно, то верно. Вот, кстати, я теперь уже тебя попрошу. С Наташей двадцать раз говорил, да толку никакого. Ты, Катюша, пожалуйста, и ее туалет возьми под свою опеку. Посмотри, лето, жара, а она в черном шерстяном платье ходит. Ей необходимо что-нибудь легкое, белое, что ли. Белое — тоже траур… А иначе она спечется на солнце. Ты сумеешь все это устроить практично и хорошо.

Едва успевшие побледнеть щеки девушки снова вспыхнули.

— Право, не знаю, смогу ли я, теперь все становится так дорого…

Дмитрий Андреевич с удивлением поднял на сестру глаза. Какая-то тень пробежала в них, и щеки его, в свою очередь, покрылись легким румянцем. Он, видимо, собирался что-то возразить, но Наташа, уже несколько раз во время слов Дмитрия Андреевича открывавшая рот, чтобы протестовать, не расслышав даже замечания Кати, быстро заговорила:

— Дима, Дима, ведь я уже просила! Я говорила, что мне ничего не нужно, я в трауре и не хочу быть нарядной, не хочу!.. — звенящие нотки послышались в ее голосе. — Вот башмаки мне действительно нужны, я даже хотела уже купить себе такие, как у Кати, — как твои черные с переплетом блестящие полуботинки, они такие легкие и изящные, — обратилась она к Кате. — Зашла даже в магазин, да не знала, как и выбраться оттуда! С меня заломили четырнадцать рублей! Я так и ахнула, думала, рубля три, три с полтиной. Вероятно, заметили, что я в ценах не смыслю, ну и запросили сколько хотели.

В третий раз ярко вспыхнула девушка.

— Ты, очевидно, Наташа, не в тот магазин попала, а кроме того, тебя безбожно пощипать хотели, — заметил Дмитрий Андреевич.

— Конечно, не в тот магазин, — подтвердила все еще розовая, но спокойная Катя. — Ты была, вероятно, там, где заграничная обувь, тогда как наша русская чуть не в четверть той цены.

— Видишь? — улыбнулся Дмитрий Андреевич. — Вот практичность и сказывается. Попроси Катюшу с тобой пойти, она и выберет.

— Да, пожалуйста. Это я попрошу.

— Отчего же… Хорошо… Когда-нибудь… — запинаясь, очень неохотно отозвалась Катя. — Только не советую тебе, Наташа, приобретать полуботинки как мои. Это была неудачная покупка: в них невыносимо горят ноги, жмет в подъеме, и они ужасно непрочные. Лучше купи совсем открытые, не лакированные, на маленьком каблуке и без этих отвратительных твердых носков — я прямо проклинаю свои ботинки!.. — с необыкновенным жаром убеждала Катя.

— Дима, ты не сердишься, что я так резко говорила по поводу светлого платья? — выйдя после завтрака из столовой, засматривая ему в глаза, спрашивала Наташа. — Я не хочу ничего светлого, белого. Белое платье я надену в первый раз в день твоего возвращения из-за границы. Это будет наш праздник, тогда уже и по мамочке год кончится. А теперь, без нее, без тебя…

Дмитрий Андреевич молча горячо пожал ее тоненькую ручку.

После вечернего чая, часов в восемь, Катя, в шляпе, с легким кружевным зонтиком в руках, вошла в столовую, где еще сидели Дмитрий Андреевич и Наташа.

— Дима, — несколько неуверенным тоном начала она, — ты на меня не рассердишься? Мне сегодня надо непременно уйти: день рождения подруги, очень просили, обидятся. Мы с тобой еще завтра утром успеем проститься, ты не так рано уезжаешь.

Опять легкая тень на одну минуту пробежала в глазах Дмитрия Андреевича, но почти сейчас же он просто и искренне заговорил:

— Иди, конечно иди, Катя! Мне будет очень неприятно, если ради меня ты лишишь себя такого большого удовольствия. Я ведь знаю, как ты любишь бывать у Пчелиных и как там веселятся.

Наташа не проронила ни звука, но глаза ее с укоризной остановились на красивом лице девушки, в сердце поднялось чувство обиды за Диму и впервые зашевелилось осуждение поступка Кати.

Через несколько минут в прихожей сердито распахнулась наружная дверь и послышался далеко не любезный голос Анисьи:

— Что же, к утру, чай, дома будете, али, может, вовсе уж не ждать?

— Что ты глупости говоришь, Анисья, — раздраженно ответила Катя.

— Глупости!.. Ты, чай, умности делаешь! — уже совершенно разошлась женщина. — У-у, идол японский!.. Сердце-то твое где? — захлопнув гневно двери, вслед уходящей пустила Анисья и, ожесточенно шмыгая носом, что у нее всегда служило признаком сильного волнения, поплелась восвояси.

— Может, мы пройдем в твою комнату, Наташа? — вскоре предложил Дмитрий Андреевич. — Мне хотелось бы показать тебе кое-какие распорядки, которые я учинил на письменном столе.

— Дима, милый, пожалуйста, ничего, ничего не переставляй! — взмолилась Наташа. — Пусть каждая вещица остается на прежнем месте, тогда мне будет казаться, что тебя только дома нет, но что каждую минуту ты можешь вернуться и войти.

— А вот, посмотри: в сущности, я особенного разрушения не производил, убрал всего три совершенно ненужных тебе штучки да прибавил один новый предмет. Кажется, он мешать тебе не будет?

— Будет, наверное будет, уже потому, что это нововведение, то, чего не было при тебе.

— Не понравится — я уберу, — улыбаясь, согласился Дмитрий Андреевич. — Вот, гляди сама, — подвел он ее прямо к столу.

У Наташи радостно разгорелись глаза: исчезли три фотографии, снятые в разные поры ее детства, зато в правом углу стола появилась большая изящная рамка красного дерева с бронзой, в которую заключен был его собственный, Дмитрия Андреевича, будуарный портрет.

— Дима, Дима, какой ты добрый! Как ты это умно придумал! Теперь ты тут будешь всегда со мной, совсем близко. А как похож! — Она любовно вглядывалась в действительно очень удачный снимок.

— Может, убрать? — поддразнил он.

— Гадкий! — с ласковой укоризной ответила девушка.

— Слушай, Натуся, — уже серьезно начал он. — Значит, на столе все остается по-старому. Из стола же я повынимал массу лекций, брошюр, книг и заметок, благодаря чему освободилось целых три ящика в твое полное распоряжение. И хочу еще кое-что показать тебе.

Дмитрий Андреевич выдвинул левый верхний ящик, наполненный самыми разнообразными предметами. Наташе прежде всего бросился в глаза маленький длинноухий зайчик.

— Это что? — рассмеялась девушка. — Уж не для экспериментальной ли медицины?

Дмитрий Андреевич покрутил в игрушке какую-то пружинку, и зайчонок запрыгал по столу, пока не уперся в чернильницу.

— Не узнаешь разве? А ведь старый знакомый.

— Совсем не помню, — созналась Наташа.

— Правда, случилось это давно, ты была тогда девчурка лет пяти, а я — уже порядочный балбес лет тринадцати. Произошло оно, как и все наши крупные события того времени, в день моего отъезда с каникул. Ты страшно плакала, в сотый раз спрашивала, не обижают ли меня там, очень ли я один скучать буду и, наконец, чтобы чем-нибудь утешить меня, отдала мне своего любимого зайчика. Сколько я ни упирался, пришлось уступить. Словом, и тут вышла точь-в-точь та же история, что повторилась через несколько лет с аметистовым колечком. Маленький деспот поставил на своем и был страшно доволен, «что Дима теперь не будет скучать, может хоть с зайчиком поиграть». А Диме житья не было из-за этого подарка. Мальчишки, случайно заметив в моем сундуке игрушку, проходу мне просто не давали — так дразнили. Тщетно объяснял я им, что нечаянно увез с собой чужую вещь, — года два меня в покое не оставляли. Этого зайчонка я свято оберегаю — он был твоим первым сознательным подарком.

— Смутно-смутно и я теперь что-то припоминаю. И удружила же я тебе! — засмеялась Наташа.

— А это узнаешь? А это яичко? А бювар? А альбом для открыток? — спрашивал Дима, показывая то один, то другой из подарков, когда-либо сделанных ему Наташей.

А она радостно, как старого знакомого, приветствовала каждый из них. И опять выплывали милые светлые воспоминания, и молодые люди, перебивая друг друга, делились ими.

В том же ящике хранились связанные пачками письма Наташи и тети Вари.

— Видишь, Наташа, здесь мои сокровища, все мои богатства. Да впрочем, я еще так и не показал тебе чего-то. — Дмитрий Андреевич открыл деревянную коробочку, вынул какие-то желтоватые бумаги и развернул их. — Тут пять сторублевых процентных билетов, которые мне удалось отложить за эти два года. Какие радужные надежды связаны у меня с ними! Какие светлые планы строю я на них! Светлые и радостные для нас обоих, Наташа! — счастливо дрогнувшим, растроганным голосом добавил он. — Но сейчас я не хочу, ничего еще не хочу говорить. Потом, когда приеду, вернусь, уже достигнув цели своей поездки, тогда мы опять поговорим, а пока это — наша тайна. Кроме нас, никто про деньги знать не должен. Тут в столе они и останутся с прочими моими сокровищами, а ключи будут у тебя. Имей в виду, что все три верхних ящика закрываются одним ключом.

Наташа слушала, и легкое светлое чувство охватывало ее душу.

Она подошла к небольшому шкапику и что-то достала оттуда.

— Дима, мы только что вспоминали, как расставались прежде. А ведь завтра мы тоже расстанемся, не будем же изменять старому обычаю. Я хочу, чтобы и теперь ты увез с собой что-нибудь на память обо мне. Посмотри, вот одна из вещей, оставшихся еще после покойного папы, — эти часы. Они лежали всегда в мамином туалетном столике, но мамы нет, и я подумала, что у тебя им будет хорошо. Она тоже довольна была бы этим. Видишь, вот здесь, — Наташа открыла нижнюю крышку часов, на внутренней стороне которых была наклеена небольшая фотография, — видишь, здесь мы с мамочкой, когда мне было года три, папа всегда в часах и носил эту карточку. А с этой стороны, — она нажала пружину, и верхняя крышка отскочила, — я вставила себя одну, прошлогодний снимок. Хоть это и любительская работа, но, право, кажется, очень похожа. Здесь всякий раз, как взглянешь на часы, ты непременно увидишь меня! — с заалевшим личиком застенчиво добавила она.

Дмитрий безмолвно прижал к своей груди ее головку и поцеловал пушистые золотистые волосы.

— Ну, так теперь дай же и мне исполнить обычай, дай и мне хоть раз в жизни тоже оставить тебе что-нибудь на память о себе. Ну-ка, закрой глазки — как говаривала твоя дорогая мамочка, прежде чем показать тебе что-нибудь красивое.

Пока Наташа, улыбающаяся, добросовестно жмурилась, Дмитрий Андреевич взял ее левую руку и надел на нее кольцо.

— Какая прелесть! — открывая глаза, воскликнула девушка: на пальце ее горел, переливаясь и искрясь в замирающих утомленных лучах вечернего солнца, крупный, чистый как росинка бриллиант. Такой радостью, таким искренним восхищением сияло личико девушки, что и по всему лицу Дмитрия Андреевича разлилась светлая, довольная улыбка.

— Как я рад, что тебе нравится! Если бы ты знала, с каким чувством я выбирал и покупал это кольцо. Оно для меня самого еще прежде, чем попасть на твой палец, было уже дорогим, почти живым существом. Мне почему-то казалось, что в связи с ним должно случиться нечто необыкновенно хорошее, что оно будет путеводной звездой к чему-то светлому, большому. Носи же его, моя девочка, всегда носи. Оно такое же ясное, такое же чистое, как ты сама, как твоя чудная кристальная душа. Пусть оно всегда горит и сверкает перед твоими глазами, как в самом лучшем уголке моей души будет сиять моя путеводная звездочка, моя маленькая Наташа.

Мягкие, глубокие нотки дрожали в его голосе, в груди точно душа пела, звенели лучшие, сокровеннейшие, еще впервые затронутые струны ее. И Наташей завладевало подобное же настроение — что-то волшебное, радостно-щемящее росло в ее сердце, переполняло его.

— Как хорошо, Дима, как светло на душе!.. — Она на минуту прикрыла глаза. — Мне кажется, я вижу, как большие лучезарные, белоснежные крылья проводят по тонким золотым струнам, льются нежные, серебристые, тихие звуки и отдаются где-то в самой глубине души. Боже, как хорошо, как дивно хорошо!..

И, словно прислушиваясь к тому, что происходило внутри них, оба замолкли.

Ночь уже успела наступить, и месяц своими таинственными матовыми лучами засеребрил притихшую природу.

— Что за вечер! — вырвалось наконец из уст Дмитрия Андреевича. — Пойдем простимся с садом, Наташа, он, верно, так красив теперь.

Картина была действительно прелестна.

Весь залитый лунным сиянием, стоял нарядный, в полной силе расцвета, сад. Пышно окружала его с трех сторон живая изгородь лиловой сирени, обремененная пушистыми гроздьями крупных благоухающих цветов. Только на переднем фоне, по обоим ближайшим к веранде углам, стояли купы кустов, среди изумрудной листвы которых выделялись будто посеребренные, воздушные, кружевные кисти белых цветов. Казалось, дышали все веточки, притаившись, словно вслушиваясь во что-то, им одним понятное и доступное, жило и благоговейно трепетало всякое дерево, всякая травка. Быть может, они ловили звуки, доносившиеся из высокой синевы, где, кружась стройными хороводами, скользили крупные, приветливо мигающие звезды, покорно следуя за своей мечтательной царицей. Чем-то сказочным, фантастическим представлялось все кругом.

— Как хорошо! — тихо промолвила Наташа.

— Дивно! — почти беззвучно ответил и Дмитрий Андреевич.

Они направились прямо к своей любимой угловой скамеечке, стоявшей в гроте белой сирени.

— Как тихо! — опять вполголоса заговорила девушка. — Слышишь? — она прислушалась. — Слышишь?.. Ведь тишина тоже имеет свое звучание, совсем особенное, далекое, чуть-чуть звенящее… — И опять оба примолкли, вслушиваясь в безмолвие ночи, различая в ней то, что пело в их собственной душе. — Какие крупные яркие звезды, ласковые такие! Посмотри, Дима, а небо? Темное, глубокое, чистое, ни облачка… А воздух? Прозрачный, мягкий… Точно светлый ангел мира спустился на землю и невидимо реет между нами. Правда, Дима?

Дмитрий Андреевич смотрел уже несколько минут, не спуская глаз, на Наташу, и ему чудилось, что чистый ангел действительно спустился на землю и что он, Дмитрий, видит его: среди всей этой обстановки, при таком освещении легкая фигурка девушки, ее чудные вдохновенные глаза, это мягкое золото пушистых светлых кос, нежный овал лица, полуоткрытый ротик, крохотные прозрачные ручки, белевшие на фоне темного платья, — все это действительно могло служить воплощением чистоты и вдохновения, походило скорее на мечту, чем на живой образ.

Наташа посмотрела в восторженные глаза Дмитрия Андреевича, и теплая волна счастья захлестнула ее душу.

— Дима, мне плакать хочется… Уж очень хорошо… — едва слышно через минуту выговорила она. По щекам ее действительно текли две светлых струи.

— Плачь, милая, плачь, моя девочка, это хорошие слезы, и дай Бог, чтобы всю жизнь ты плакала только такими слезами, — прочувствованным голосом говорил Дмитрий, ласково проводя рукой по ее волосам. — Как я люблю эту золотую головку! — продолжал он. — Как люблю твои чудные косы! Что может быть красивее, какое украшение можно выдумать для девушки женственнее и художественнее длинных пышных волос?

Светящимися глазами смотрела на него Наташа, и волосы ее, к которым она прежде относилась скорее недружелюбно, стали самой ей казаться чем-то необыкновенно хорошим и дорогим.

— Уже поздно. Как ни жалко, но надо расходиться, — промолвил через некоторое время Дмитрий Андреевич. — Простимся же с тобой, Наташа, теперь, на этой самой скамеечке, где прожито столько радостного. Господь с тобой, моя девочка! Мы расстаемся с таким ясным, светлым чувством в душе, оно в нас и оставаться должно, разлука не может омрачить его — ведь я еду к живому источнику, к светлой цели. Год быстро пронесется. Я обо всем буду писать тебе, делиться каждым впечатлением, ты должна делать то же самое. Таким образом, мы почти не расстанемся, наши мысли, наши интересы всегда будут общими. Смотри же, не грусти.

— Нет, Дима, не буду. У меня есть запас, большой запас, есть чем жить. Да ведь дело будет и у меня, и не одна же я остаюсь, не мне одной будет не хватать тебя. Вот мы постоянно с Катей и Анисьюшкой говорить о тебе будем, а там и твое письмо придет, и мы тебе напишем. А коли уж очень взгрустнется, — понижая голос, продолжала она, — я на свою звездочку посмотрю, она блеснет мне ярко, и сразу легко станет на душе. Вспомнятся вот эти сегодняшние звездочки, и эта белая сирень, совсем близко, почти к самому лицу склонившаяся над нами, — все, все вспомнится. Тогда какая же может быть грусть?

С глубокой, искренней нежностью обнял Дмитрий Андреевич девушку, которая, как и в дни далекого детства, охватила его шею своими и теперь еще детскими ручками, и крепко поцеловал доверчиво прижавшуюся к его груди золотую головку.