Не всегда, однако, так тихо и уединенно проходили вечера в доме Сольских. Иногда заглядывал кто-нибудь из товарищей Димы или подруг Кати. Чаще других навещал их искренний приятель Дмитрия Андреевича Павел Николаевич Страхов и сестра его, Анна Николаевна, Анюта.

Страхов был преподаватель русского языка в местной мужской гимназии, большой идеалист, пожалуй, даже мечтатель, страстный поклонник поэзии, сам прекраснейший декламатор. Сестра его — недурненькая, приветливая, славная девушка, отзывчивая и живая, без всякой тени рисовки или жеманства.

И брат, и сестра пользовались искренним расположением Дмитрия Андреевича. В числе других частых посетителей был бесцветный и невзрачный юноша Колосов, застенчивый, молчаливый, вечно красневший, тайно и безнадежно вздыхающий по Кате.

Наконец, третий — Петр Афанасьевич Жлобин, еще совсем молодой, но, как выражалась про него Анисья, «молью поеденный», — действительно, на макушке виднелась порядочная лысина, и спереди ему тоже, что называется, «Бог чела прибавил». «Пожалуйте, — ворчливо докладывала Анисья Кате, с величайшим презрением кивая головой в сторону передней. — Пришла эта… ну как его?.. фитюлька-то ваша».

Он был маленький, юркий, какой-то весь лоснящийся и красный. Его воротники вечно подпирали подбородок, непомерно длинные ступни в кричащих желтых сапогах, казалось, появлялись в комнате прежде владельца, а пиджаки, смокинги и жилетки странного кроя придавали ему карикатурный вид. Яркий галстук украшала огромная булавка, многочисленные брелоки звенели на нем, словно бубенчики, и постоянно менялись перстни на мизинце. Ко всему прочему он с неизвестной целью всегда носил на носу монокль, хотя обладал превосходным зрением — субъекты, подобные Жлобину, считают эту деталь признаком высшего шика.

Увидав где-то Катю и пленившись ее красотой, он нанес визит Дмитрию Андреевичу, сумел войти в их дом, как входил во все дома, где были хорошенькие девушки, и открыто записался в ее поклонники. Впрочем, с появлением Наташи симпатии его раздвоились, и, несомненно, бо льшая их часть перешла на долю последней.

— Очаровательна, обворожительна ваша протеже, любезнейший Дмитрий Андреевич. Ундина, то есть положительно Ундина… или нет, Лорелея! Это мягкое золото на голове! Оча-ро-ва-тель-но!.. Вы, mon cher, не в претензии, что я так откровенно выражаю свой восторг?

— Пожалуйста, — холодно отозвался Дмитрий Андреевич.

— А только знаете, что я нахожу, друг мой? — разошелся Жлобин, довольно нахально рассматривая Наташу в свой монокль. — Как ни прекрасны эти волоса, но, мне думается, к типу вашей кузины несравненно больше подошла бы стриженая головка, это было бы так пикантно. Не правда ли? А ведь пикантность — это главное.

— Не согласен, — уже раздраженно и несколько возвысив голос, возразил Дмитрий Андреевич. — Самое прелестное в женщине — это женственность, а следовательно, и самым лучшим ее украшением, как присущим только женщине, являются длинные волосы. Женщина стриженая — это нечто противоестественное, оскорбляющее глаз. Но, мне кажется, не довольно ли вообще на эту тему?

— Отсталость, страшная отсталость, mon cher! — не обратив внимания на последнюю фразу, заболтал снова Жлобин и, сделав шаг по направлению к девушке, сидевшей невдалеке от них и повернувшей голову в их сторону при возражении Димы, очаровательно засеменил перед ней ножками. — Ваш покровитель — страшно отсталый, ужаснейший ретроград, не правда ли, мадемуазель Наташа?

— Ее зовут Наталья Владимировна, — значительно отчеканил Дмитрий Андреевич.

— Pardon! Да, так вот, я хотел сказать, что ваш покровитель — страшно отсталый: в наш прогрессивный век он совершенно отвергает равноправие женщин, протестует даже против стриженых головок. Ха-ха-ха!.. — очень довольный собственной остротой, сам жезасмеялся он. — Но не верьте ему, мадемуазель Наташа — pardon! — Наталья Владимировна, он совершеннейший профан в этом отношении, как, впрочем, и подобает ученому. Положитесь на мою опытность: когда вы захотите увидеть у своих ножек всю мужскую половину рода человеческого, вы пожертвуете вашими косами. При вашем типе стриженая, вьющаяся головка — это мечта, это греза поэта, это…

— Что будет с мужской половиной человечества, когда Наташа острижется, не знаю, но пока что отдельные представители этой половины и так не прочь рыцарски склонить перед ней колени, — иронически проговорила Катя, несколько раздраженная вниманием, оказанным Наташе.

— Помилуйте, вы знаете, ведь я такой поклонник всего прекрасного…

— Тем лучше, — перебил его Дмитрий Андреевич, видимо, крайне недовольный происходящим. — Раз вы так преклоняетесь перед всем прекрасным, то, конечно, любите и поэзию, а мы вот как раз собираемся заняться ею.

— С удовольствием! Avec plaisir! Поэзия — это так возвышает, точно, знаете… э… э… э… возносишься туда э… э… э… в лазурную высь… — залепетал Жлобин.

— Вот и вознесемся, — холодно проговорил Дмитрий Андреевич, взяв Наташу за руку. — Что ж, может, сегодня и ты наконец прочтешь нам что-нибудь? Пойдем поближе к лампе.

Чтение и декламация стихов служили любимым времяпрепровождением, когда собирался этот маленький кружок. Анюта Страхова читала просто и искренне, как просто и естественно было вообще каждое ее слово, вся ее манера держать себя. Дмитрий Андреевич читал тепло и задушевно, драматические нотки дрожали в его глубоком грудном голосе. Особенно хорошо удавались ему стихотворения Апухтина. Первой вещью, которую в присутствии Наташи декламировал он, было:

Какая безысходная тоска слышалась в его голосе! А потом, дальше:

Сильное впечатление произвела на Наташу эта декламация.

— Как хорошо! Боже, как хорошо! Какой ты, Дима, счастливый, что можешь так читать, — восторженно, с влажными от охватившего ее чувства глазами говорила она.

Однако сама декламировать Наташа не решалась. Раз только, приподнятая, зараженная общим примером, начала она читать «Мать» Надсона, но, едва произнесла несколько строк, как голос ее стал дрожать сильней и сильней, полным аккордом зазвенели в душе еще больные струны, и она разрыдалась.

Не принимал активного участия в декламации только Колосов: он довольно внимательно выслушивал все читавшееся вообще, когда же очередь доходила до Кати, он превращался весь в зрение и слух и, не отрывая глаз, глядел в рот своему кумиру. Катя читала слишком театрально, с неестественными повышениями и понижениями голоса, холодно и без чувства. Среди простой, задушевной манеры чтения остальных ее напыщенная декламация звучала диссонансом. Но Катя этого не замечала, слишком уверенная в своем сценическом таланте, слишком влюбленная в самое себя. Часто также пела она. Довольно чистый, даже сильный голос терял и не производил должного впечатления все по той же причине: не было чувства, не было тепла, ни одной горячей задушевной нотки. Лучше всего удавались цыганские романсы. Тут, в свою очередь, весь в зрение и в слух обращался Жлобин.

— Очаровательно! Обворожительно!.. Ma parole! Талант! Настоящий талант! На сцену, только на сцену!.. Вас ждет будущность великой актрисы… На сцену, Катерина Андреевна, прямо на сцену!.. Первая корзина цветов — от меня…

Но Дмитрий Андреевич, который вообще недолюбливал цыганские романсы, особенно же не любил, когда их пела его сестра, умел всегда прекратить коробящие его излияния Жлобина и заменить цыганские романсы чем-либо иным, к неудовольствию Кати и ее приверженца.

Самым, несомненно, удачным литературным номером вечера являлась декламация самого Страхова: читал он художественно и глубоко прочувствованно. После таких вечеров все расходились в светлом настроении, под впечатлением от всего прослушанного, отчасти даже пережитого.

— Какой славный этот Страхов, — часто говаривал Дмитрий Андреевич. — А сестра его что за чудная девушка! Что за кристальная душа! Надо так знать их, как я знаю, чтобы вполне оценить. Вот бы, Наташа, с кем тебе сойтись, кто мог бы быть для тебя настоящим другом. Золото она, а не девушка! — тепло заканчивал он.

Но, невзирая на похвалы Дмитрия, Наташу почему-то не тянуло к Анюте, она не чувствовала к ней ни малейшего влечения. Мало того, в ее добром и снисходительном ко всем сердце зарождалось желание откопать что-нибудь нелестное, несимпатичное в этой, в сущности, действительно хорошей девушке, но она не делилась этим с Дмитрием Андреевичем и лишь кратко отвечала ему:

— У меня же есть друзья: ты и Катя, мне больше не надо.

Анисья была тоже большой поклонницей обоих Страховых. Его чтение трогало даже ее. Часто, подперевшись локтем, становилась она у косяка двери и растроганно шмыгала носом, поднося к глазам уголок синего полосатого передника.

— Вот чувствительно читает! — изливалась она однажды перед Наташей. — Да все такое мудреное, что и не удумаешь. А хорошо-о! Это челове-ек, как есть мужчина, и из себя особистый такой, и обращение, значится, понимает, деликатный такой, не карапузится, как та, прости Господи, фитюлька. Уж сколько разов я себе думала: вот, барышня, жених! Вам бы за его выйти, а Митеньке бы евоную сестру засватать. Славная и она девушка, добрая, не вертопрашная какая-нибудь. Я уж намеднись и Митеньке сказывала.

Наташа не промолвила ни слова, но с этой минуты определенно почувствовала, что не любит Анюту.