В это время поезд давно уже мчал Наташу, унося ее все дальше и дальше.

Девушка лежала, вытянувшись во весь рост, на твердой свободной скамейке вагона. Усталые веки были закрыты, но она не спала. Мучительно болела голова, в ушах стоял звон, который сливался с мерным однообразным погромыхиванием колес. Наташа напряженно вслушивалась в этот ритмический стук и, казалось ей, ясно различала военную музыку. Отчетливые звуки оркестра неслись, то звеня бодро и торжественно, то почти совсем замирая. Вот какие-то голоса подпевают им, чуть слышные, нежные, баюкающие… Тихо как… Какой мягкий полумрак… Все темнеет… темнеет… Откуда-то доносится сладкое, томящее благоухание сирени… Вдруг яркий ослепительный дождь пронизывает наступившую мирную тишину, блестящие капли растут, ширятся, и громадные светящиеся звезды, перегоняя друг друга, как снежинки в бурную погоду, кружатся на темном фоне ночи. Из самой середины их постепенно выделяется маленькая пестрая фигура с лоснящимся лицом, с громадным стеклянным глазом. Вот потрясает она в воздухе мизинцем, и целый сноп света, ослепительный, режущий глаз и мучительно раздражающий мозг своими лучами, расходится во все стороны. С какой-то бешеной, головокружительной быстротой вращается светящийся предмет, а звезды падают, падают, редеют всё больше и больше… Вот закатилась последняя… «Моя звездочка стала такой далекой, маленькой, тусклой!..» — раздается чей-то скорбный голос. Наташа приподнимается и с усилием открывает глаза. «Что это?..» Но кругом всё тихо, только мерно стучат колеса. Девушка опять опускает голову, изнеможенно закрывает глаза. Левая ее рука все держит захваченную из сада большую ветку белой сирени.

Чувствуется толчок — поезд останавливается. До ушей Наташи долетают произносимые в разных концах вагона бессвязные, отрывистые фразы. Где-то хлопает дверь, раздается пронзительный крик ребенка — совсем близко, кажется Наташе, будто в самом мозгу ее дрожит и отдается этот плач. Вот он сливается с чем-то другим, и опять музыка — тихая, заунывная…

Едва живая доехала Наташа до места назначения и, сев на дрожки, отправилась прямо на квартиру Ольги Васильевны Тихомировой. Это была ее бывшая начальница гимназии, всегда тепло относившаяся к ней и после смерти самой Славиной предлагавшая девочке остаться у нее. Решив уехать от Сольских, Наташа прямо к ней и направилась.

Ласково и радушно встретила Тихомирова девушку, весь внешний вид которой говорил о какой-то тяжелой пережитой драме. Наташа еле держалась на ногах: глаза заволакивал туман, в голове всё усиливался звон, она с трудом отдавала себе отчет, где находится. Страшное напряжение нервов сменялось слабостью, и вдруг, словно подкошенная, девушка грохнулась на пол и лишилась сознания.

Болезнь Наташи, начавшаяся глубоким обмороком, из которого ее удалось привести в чувство лишь спустя сорок минут, стала обнаруживаться новыми признаками: температура начала быстро повышаться, боль в голове становилась невыносимой, и к ночи девушка уже металась в тяжелом бреду. Организм не выдержал всех пережитых за последнее время потрясений, и следствием их явилась сильнейшая нервная горячка.

Во все время болезни душа девушки, видимо, страдала наравне с телом: все мысли ее сосредоточены были на перенесенном горе. Она то тихо и жалобно плакала, то, возбужденная, пыталась вскочить с постели, заклиная кого-то верить ей, умоляя не требовать доказательств. Несколько раз хваталась она за свою отяжелевшую, будто свинцом налитую голову.

— Какие тяжелые косы, как давят, как тянут, длинные какие… Зачем их замотали вокруг шеи!.. Развернуть!.. Чтобы по полу… Он говорил, остриглась… Позовите… покажите… длинные косы… его любимые…

Девушка металась, изнемогая от мнимой тяжести давящих ее волос.

— Блестит… блестит… звездочка… вон… яркая, светлая! — улыбающаяся, словно преображенная, вдруг поднималась она на кровати, восторженно глядя перед собой. — Как пахнет сирень… нежно так… Большие белые крылья… Струны звенят!.. Слышишь, Дима?.. Он!.. Он!! — вдруг дикий крик вырывается из ее груди. — Дима, прогони… отними… какие черные руки тянутся… Кольцо!.. Кольцо!.. Блестит… как невыносимо блестит!.. — Она с отчаяньем силится закрыть глаза, отгородиться от назойливого страшного видения. — А звезды бледнеют… тухнут… тухнут… тухнут… — И затихшая, изнеможенная девушка лежит неподвижно, будто мертвая.

Больше трех недель висела на волоске жизнь Наташи. Добрая, чуткая Ольга Васильевна делала все возможное для облегчения ее страданий. Доктор навещал девушку по два раза в день. Сердце Тихомировой разрывалось на части, когда она смотрела на нравственные страдания, которые мучили ее воспитанницу и были основной причиной и физического недуга. Она с малых лет знала, помнила и любила Наташу, всегда веселую, жизнерадостную, с вечно открытым сердцем, добрым, честным, отзывчивым. Сколько раз говаривала она покойной Варваре Михайловне: «Что за прелесть ваша девчурка! Где она — там, кажется, светит солнышко. Что за кристальная душа, что за рыцарски самоотверженное сердечко! Это ребенок на заказ: ничего к ней не нужно добавлять, и ничего-то в ней лишнего нет». Она помнила, какой любовью пользовалась девочка во всей гимназии — и среди преподавателей, и среди подруг. Точно яркая золотая искорка мелькала она то там, то здесь, всегда оживленная, сверкая блестящими глазками, белизной своих чудных зубов, мягким золотом дивных кос.

Много надо было перенести, много перестрадать, чтобы дойти до того состояния, в котором находилась теперь бедная девушка. Для Ольги Васильевны было ясно, что Наташа не могла сделать ничего предосудительного, что она явилась жертвой какого-то недоразумения. Конечно, Тихомирова, в сущности, ничего не знала, кроме бессвязного Наташиного бреда, но слишком велика была ее вера в девушку. Ольга Васильевна не сомневалась, что Наташа ни в чем не виновата. Легкое недоброжелательство и раздражение закралось в душу женщины против Сольских, она считала их несомненной причиной всего происшедшего.

В самый разгар Наташиной болезни пришло от Дмитрия Андреевича на имя Тихомировой следующее письмо:

«Милостивая государыня!

Не откажите сообщить, у Вас ли находится Наталья Владимировна Славина? Даю Вам честное слово, что ни писать ей, ни искать встречи, ни даже чем-либо обнаружить, что мне известно ее местопребывание, я не позволю себе до тех пор, пока она не выразит в том желания. Войдите в мое положение: полная неизвестность и постоянное беспокойство за ее участь крайне тяжелы.

С совершенным почтением,

В ответ на это Дмитрием Андреевичем было получено следующее:

«Милостивый государь!

Не имея права сомневаться в искренности Вашего слова, извещаю Вас, что Наташа Славина действительно у меня, где и останется. Все от меня зависящее будет для нее сделано. Считаю долгом присовокупить, что при том состоянии, в котором она сейчас находится, малейшее волнение и потрясение может стать для нее гибельным.

С совершенным почтением,

Лишь после небольшого колебания ответила Ольга Васильевна на просьбу Дмитрия: она поняла, что, раз мысль о нахождении Наташи у нее пришла ему в голову, скрывать это бесполезно, так как удостовериться в своем предположении для него не представит затруднения. Кроме того, она понаслышке давно знала Сольского и считала его порядочным человеком.

Как только совершился окончательный перелом в болезни девушки и доктор признал, что опасность миновала, Тихомирова немедленно увезла ее в деревню.

— Покой, тишина и полный отдых! — предписывал доктор.

А где же лучше, чем вдали от города, можно было использовать этот рецепт?

Целые дни проводила больная на веранде, выходившей на юг, лежа на удобной кушетке.

Дивный воздух, прекраснейшее питание, умиротворяющее влияние цветущего ласкового лета делали свое благодатное великое дело. Наташа слушала шепот задумчивого темного леса, подолгу сидела у широкой блестящей глади синего озера. Ей казалось, что горячие солнечные лучи, ища прохлады, спускаются с бирюзового ясного неба, что прибрежные зеленые ивы, кокетливо склонившись, любуются собственным отражением, что гибкиемолодые кустики шаловливо заглядывают в зеркало вод. Слабые силы девушки постепенно восстанавливались, правда, медленно. Так медленно, что бывали времена, когда Ольга Васильевна впадала в полное отчаянье, однако улучшение все же наступало: воздух будил аппетит, волны соснового аромата вливались в грудь девушки, под влиянием их сон не был более так тревожен. Искрящиеся животворные золотые лучи ласкали прозрачное фарфоровое личико, и постепенно нежный, как лепесток розы, румянец окрасил бледные щеки, залил маленькие уши, нежным пурпуром оживил губы.

В полной тишине и уединении проходило лето. Правда, заглядывали иногда соседские помещики, но их принимала одна Ольга Васильевна. Наташа же, отговариваясь слабостью и тем, что голова ее все еще не выносит шума нескольких голосов, уходила в свою комнату. К августу она физически совершенно оправилась: вернулся дивный цвет лица, овал щек округлился, силы позволяли гулять, и она бродила целыми часами одна-одинешенька в прохладном мечтательном лесу, с его таинственным ласкающим шепотом, под гостеприимной сенью зеленых великанов, у подножия которых мягким ковром расстилался пушистый мох.

Но, вглядываясь в личико девушки, сразу становилось ясно, что между душевными и физическими ее силами нет равновесия: в больших равнодушных усталых глазах не было блеска, казалось, не горел в глубине души тот яркий огонек, который озаряет светом счастья и довольства все черты, радостными лучами льется из глаз. Словно резкий порыв ветра задул это драгоценное пламя, без которого не согревает, не освещает сердце надежда, не разгорается горячее желание, не блестит, не влечет жизнь, не искрится, не манит ласковым светом ни одна лучезарная точка на ее горизонте.

Да, именно таково и было ощущение самой Наташи. Она чувствовала, что в душе угас свет, что-то темное, безотрадное проникло вглубь и расползлось по всему ее существу. Непосильное бремя тяжело рухнуло на ее юную душу, и она не может оправиться, не может приподняться из-под его гнета, ей не на что опереться, не за что ухватиться слабыми беспомощными руками: все оставили ее, все отвернулись. А она всегда, с тех пор как помнит себя, была бодра и счастлива инстинктивным сознанием, что ей есть куда приклонить голову, что есть сердце, бьющееся и живущее только ею и для нее, что она — источник радости, дорогой, светлый, необходимый… А теперь?.. Беззаветно любившая, дышавшая ей одной мать умерла… Тот, кто говорил, что она лучезарная, яркая цель его жизни, его путеводная звездочка, — для того она стала маленькой, далекой, тусклой… С той минуты и самой ей жизнь представляется тусклой, пустой, холодной, да жизни и нет — разве она живет? И безучастно смотрели на все большие глаза, безысходная грусть виднелась в них да порой появлялась на губах улыбка, тихая, скорбная, при виде которой больно сжималось сердце.

Нравственное состояние Наташи положительно пугало Ольгу Васильевну: ее страшила мысль, что этот недуг несравненно опаснее уже пережитого, что он может грозить окончательным душевным расстройством. Необходимо во что бы то ни стало вывести девушку из апатии, поставить ее в такие условия, чтобы жизнь помимо воли трогала ее, задевала, заставляла считаться с собой.

— Знаешь, Наташа, — заговорила однажды Тихомирова, с письмом в руках входя на веранду, где та сидела, — у меня к тебе большая-пребольшая просьба. Видишь ли, в чем дело: наша учительница русского языка, она же классная дама второго класса, сообщает мне вот в этом самом письме, что выходит замуж и больше служить не будет. Не угодно ли — такой сюрприз за неделю до начала занятий! Я к тебе: ради Бога, выручай, а то мои малыши так неграмотными и останутся. На тебя вся надежда.

— Да с удовольствием, Ольга Васильевна, разве вы могли хоть на секунду сомневаться, что я могу отказаться? Я с радостью всегда услужу вам. Но здесь услугу, и бо льшую, делаете вы мне. Только я боюсь, справлюсь ли, ведь моя специальность, собственно, французский.

— Будем надеяться, что ты и в русской грамоте что-нибудь да смыслишь, окончив гимназию с золотой медалью. Ну так, если согласна, я тебе и программу сейчас покажу, а бояться нечего: говорят, не боги горшки обжигают.

Ольга Васильевна зорко и радостно следила за тем, как оживилось лицо Наташи, с каким интересом углубилась она в рассматривание программы.

— Ах, сколько басен и стихов нужно успеть пройти во втором классе, целых двадцать! Это хорошо, я рада, я отлично выучу их, заставлю в лицах декламировать, — воодушевляясь, заговорила Наташа.

«Поменьше тишины, поменьше уединения, поменьше покоя, скорее вон из этого тихого уголка в шум и суету города, иначе то, что спасло тело, погубит душу, — мысленно рассуждала Ольга Васильевна, ободрившаяся при виде благотворного влияния, оказанного на девушку одним только предложением труда. — Скорее за живое дело, чтобы работы было много, и как можно меньше времени на тяжелые раздумья, на заглядывание в собственную душу».

Через три дня они были уже на городской квартире.

Глава XIV

Сразу началась страда: приемные экзамены, переэкзаменовки, составление разных списков, журналов. С бьющимся сердцем, в слегка приподнятом настроении вновь перешагнула Наташа порог гимназии. Сразу далекие забытые воспоминания воскресли перед ней. Вот старый толстяк-швейцар Николай, со своими как жар горящими пуговицами, вон налево — ученическая раздевальня, где они малышами прятались между вешалок, дожидаясь прихода любимиц-учительниц. Тут, направо, — преподавательская вешалка, где вешали свое платье их кумиры, а они следили за каждым их движением из своих засад. Вот косая горничная Дуняша, ловко очищавшая забытые ученицами в карманах пальто кошельки… Эта же Дуняша, подобострастно кланяясь ей теперь, возвращает ее к действительности.

Наташа поднимается по лестнице в верхний коридор. Группы девочек, жестикулируя, невольно задевая и толкая проходящих, ведут оживленные разговоры.

— Смотрите, смотрите, какая хорошенькая! — послышалось при приближении Наташи.

— Где?

— Да, правда.

— Ах, душка!

— Вот прелесть! — раздалось несколько восторженных возгласов.

— Послушайте, послушайте! — кричали за ее спиной. — Вы новенькая, в который класс?

Наташа в своем новеньком, не доходящем до полу черненьком платье, со стриженой головой, розовая и моложавая, казалась им девочкой.

— Во второй! — улыбаясь, ответила она.

— Ну-у, неправда! Неправда, такая большая — и вдруг во второй класс. В пятый или шестой. Да? В который? Скажите, — приставали дети.

Девушке стало весело, знакомая атмосфера охватывала, заражала ее.

— Во второй, право же, во второй, — уже весело смеясь, уверяла она, — вот увидите сами.

— Во второй, во второй, и я говорю, что во второй, — подтвердила, улыбаясь, встретившись с Наташей у самого порога учительской, Ольга Васильевна. — Как раз вовремя. Я спешила, чтобы представить тебя новым товарищам. Господа, — обратилась Тихомирова ко всем присутствующим, здороваясь с каждым по очереди. — Надо вас знакомить, или вы знакомы?

— Мадемуазель Славина.

— Славочка!

— Наталочка! — раздались восклицания.

Горячие пожатия, искренние поцелуи, общая радость благотворно повлияли на девушку: тепло_м и светом пахнуло ей в душу. Она сердечно отвечала на рукопожатия, приветливо улыбаясь, ласково прижалась к груди старой француженки, с первого дня поступления облюбовавшей девочку и всегда называвшей ее Наталочкой.

— Прошу, господа, любить да жаловать вашу новую сослуживицу, — довольная приемом, оказанным девушке, и радуясь светлому выражению ее лица, говорила Ольга Васильевна. «Дал бы Бог, дал бы Бог», — мысленно надеялась она на благополучный исход беспокоящего вопроса.

Забыв всякую дисциплину, заинтересованные гимназистки гурьбой выкатились к дверям коридора, когда Ольга Васильевна в сопровождении Наташи вошла во второй класс. Малыши как один поднялись при входе начальницы.

— Вот это ваша новая классная дама и учительница русского языка. Я надеюсь, вы будете себя хорошо вести и не станете огорчать ее. Это было бы очень вредно ей, так как она недавно была сильно больна. Ну что же, могу я быть покойна, обещаете?

— Да, да, — понеслось хором со всех сторон.

— Смотрите же, я вам верю.

С этими словами Ольга Васильевна вышла из класса.

Дети радостно переглядывались, личики их так и сияли. Некоторые, не в силах сдержаться, захлопали в ладоши.

— Видите, — улыбаясь, начала Наташа, — я вам говорила, что во второй класс, и я правда во втором. Я вас не обманула, никогда и в будущем даже в шутку не солгу вам. Вот и условимся: что бы и как бы ни случилось, всегда говорить только то, что есть на самом деле. Хорошо? Тогда мы с вами сразу сделаемся и навсегда останемся друзьями. Согласны?

— Согласны.

— Конечно! — раздались голоса.

— Ну, вот и отлично, договор заключен, теперь будем знакомиться. Меня зовут Наталья Владимировна Славина, а тебя? — обратилась она к сидящей на крайней передней скамейке девочке. — А тебя?

Таким образом состоялось первое знакомство, первый шаг Наташи на педагогическом поприще.

Мало-помалу она начала чувствовать под ногами твердую почву. Ольга Васильевна была права: живое дело среди живых маленьких существ захватило Наташу, заполнило хоть отчасти ту страшную пустоту, что была в ее сердце. Девушка жадно рванулась к работе, ища в ней забвения, лекарства от своего горя. И труды ее давали плоды.

Дети всей душой привязались к ней, обожали ее, но не в том искаженном виде, как принято понимать это слово, а в самом лучшем его значении. Привлекательный внешний облик девушки, предупреждение о ее недавней болезни, черное платье, которое, знали они, она носила по случаю смерти матери, всегда ласковое, ровное, справедливое ко всем отношение, тихая глубокая скорбь, по-прежнему, даже когда Наташа улыбалась, светившаяся в ее глазах, — все вместе обаятельно действовало на детскую душу. Они по-своему берегли Наташу, старались не огорчать ее. Но дети — всегда дети, и в этом возрасте даже ради любимой учительницы не всегда хватает мужества добросовестно приготовить урок. В журнале появились двойки, и в этом отношении Наташа была неумолима: никакие слезы не могли заставить ее поставить незаслуженную отметку.

— Пойми же, ведь я не могу, ведь это будет обман с моей стороны относительно Ольги Васильевны. Я не имею права скрывать от нее, как вы учитесь. Ты не плачь, я тебя еще пять, шесть раз спрошу, чтобы ты поправилась. Ведь от тебя зависит: приналяг, заставь себя. Вы, господа, думаете, ваши двойки меня не огорчают? Очень, очень! — с силой произнесла она. — Что подумает Ольга Васильевна, которая так доверяет мне? И правда, какая же я учительница, если не умею научить вас, не могу заставить работать? Значит, я преподавать не могу, мне лучше всего совсем уйти.

Такой разговор всегда приводил к желанной цели: давались самые искренние обещания, и дети честно выполняли их.

— Милая, дорогая, хорошая Наталья Владимировна, я никогда, никогда больше не буду лениться, только не разлюбите меня! — молила провинившаяся.

Детвора оказывала ей всевозможное внимание: на ее столике постоянно лежали маленькие букетики, по несколько сразу, потом стали появляться фрукты. Иногда все три края стола были уставлены рядом груш и яблок. Девочки отказывались от лакомой части своего завтрака, искренне желая сделать удовольствие своей любимице. В таких случаях положение Наташи становилось затруднительным: каждая умоляла съесть непременно ее грушу, и отказ вызывал горючие слезы. Наконец выход был найден: на большой перемене каждую грушу, каждое яблоко разрезали на четыре части и делили поровну между всем классом, включая в него, конечно, и саму Наташу.

— Какая вы счастливая! Вы такая счастливая! Ведь вас все, все любят. Скажите, есть ли хоть один человек на свете, который не любил бы вас? Ведь нет, конечно, нет? — восторженно болтали девочки.

От этих простых, бесхитростных детских слов что-то больно-больно сжалось в сердце Наташи, подступило к самому горлу.

«Все, все любят, кроме одного, кроме него… того, по ком плачет, тоскует душа моя, кто мне дороже всего, дороже жизни…»

Что-то влажное, теплое подступило к ее глазам, она попыталась улыбнуться, сказать что-нибудь, но губы сложились в страдальческую гримасу. Наташа поспешила выйти из класса. Вдруг уже на самом пороге почувствовала она, как кто-то взял ее за руку и крепко прижался к ней поцелуем: около нее стояла маленькая горбатенькая Надя Сомова, смотря на нее большими влажными глазами: чуткое, уже знакомое с горестями сердце девочки почувствовало, инстинктивно уловило печаль своей любимой учительницы и, как сумело, постаралось утешить ее. Глубоко растроганная Наташа горячо поцеловала светлую головку ребенка и, едва сдерживая слезы, поспешила уйти.

Несмотря на уговоры Ольги Васильевны остаться жить у нее, Наташа устроилась самостоятельно. Впрочем, Ольга Васильевна не особенно настаивала: она преследовала благую цель: побольше дела, как можно больше, чтобы меньше оставалось времени на тяжелые размышления и воспоминания. Жизнь на всем готовом не требует забот; устроившись же отдельно, приходится хлопотать и о квартире, и о пище. Материально теперь Наташа не могла нуждаться: к положенному ей жалованью Ольга Васильевна неофициально еще от себя кое-что прибавляла, о чем девушка не подозревала. Кроме того, ей было вручено около полутора тысяч — сумма, полученная от продажи имущества покойной матери, и несколько сотен рублей чистых денег.

«Боже, Боже, если бы раньше! Тогда, когда деньги, одни только деньги могли еще сохранить безвозвратно погибшее дорогое прошлое!» — сокрушенно думала девушка.

Она наняла у хозяев небольшую уютную комнатку, и в своем новом гнездышке после шума гимназии находила полную тишину и могла сколько угодно предаваться дорогим воспоминаниям. Большой портрет Димы, захваченный в ночь отъезда из его дома, стоял рядом с фотографией Варвары Михайловны на столе, перед которым работала, проверяла тетради или просто отдыхала девушка. Часами просиживала она, глядя на мужественное красивое лицо. Рой светлых и мучительных картин проносился перед ней. Временами надежда светлой зарницей мелькала в ее душе: все казалось не безвозвратно потерянным, верилось, что все разъяснится, уладится, совершится почти чудо.

С переездом в город, несколько отряхнувшись от прежней полной апатии, девушка временами почти ждала чего-то, трепетно прислушиваясь к звонкам: «А вдруг, вдруг он… Дима…»

Сердце радостно рвалось из груди… Но одна минута — и мечта исчезала.

А то вдруг, возвращаясь домой, она жадным взором окидывала комнату в неясной надежде найти письмо, его письмо…

Но время шло, светлые проблески надежды становились реже, короче. Безотрадное чувство с новой силой охватывало ее.

«Даже не справился, где я, что со мной… Неужели совсем забыл?.. Хуже, чем забыл… презирает. И сам страдает, да, конечно, страдает от своего разочарования… от одиночества…»

Наташа старается представить себе, что делает Дима, восстановить мысленно всю окружающую его обстановку. Вдруг острая новая мучительная мысль закрадывается в ее сердце.

— Одиночество… — повторяет она.

И почему-то перед ее глазами появляется веселая, миловидная Анюта Страхова, слышатся всегда восторженные отзывы о ней Димы: «Золото, а не девушка. Надо так знать ее, как я знаю, чтобы оценить».

Да, конечно, теперь он мог еще ближе узнать, больше оценить. И тут же припоминается сватовство Анисьи: «Вам бы за братца, а Митеньке бы на барышне жениться». Наташа чувствует, как всё холодеет в ней, безумное рыдание подступает к горлу, и она плачет тяжелыми, мучительными, безнадежными слезами.

«Да, все кончено, ждать больше нечего… Все ясно…»

В таком безотрадном, подавленном состоянии застала ее прочно, хотя и преждевременно установившаяся зима. Октябрь был на исходе, но река подернулась уже крепкой ледяной броней, под рыхлым снежком забелели крыши, блестели чистые, еще не разъезженные и не побуревшие улицы. В этот вечер Наташу сильнее обыкновенного давила тоска: было 31 октября, канун ее дня рождения. С малых лет чего-то особенно радостного привыкла она ждать от этого дня. Любящая, заботливая рука матери умела всегда устроить к этому дню что-нибудь торжественное, праздничное, почти волшебное, какой-нибудь совсем неожиданный сюрприз, от которого разгоралось личико девушки, радостно блестели глазенки.

Разница между прошлым и настоящим была слишком резкая, слишком жестокая. Наташу угнетало одиночество. Торопливо одевшись, вышла она из дому и направилась к собору.

Ранняя ноябрьская ночь нависла над городом. Слегка морозило. Окна магазинов были ярко освещены, что вместе с серебристой белизной сверкавшего снега придавало улицам чистенький, нарядный вид. На фоне белеющей, окутанной холодным покровом зимнего сна картины ярким контрастом являлось громадное зеркальное окно, за стеклом которого, словно купаясь в солнечном сиянии, пестрели горячими колоритами теней в полной силе расцвета пунцовые и желтые розы, красная гвоздика и голубая гортензия, целые корзины нежных серебристых ландышей рядом с пышными мохнатыми хризантемами, а там дальше, возвышаясь над всеми остальными растениями, свешивались прозрачные легкие гроздья воздушной белой сирени. И опять, как и всякий раз при виде ее, что-то сладкое и щемящее, дорогое и скорбное, как память об умершем друге, наполнило сердце девушки. Долго стояла она, не отрывая глаз от цветов, а тоска росла, росла…

Тихо и торжественно было в полутемном соборе. Пламя свечей и лампадок, колеблясь, бросало тень на лики святых, и казалось, они оживали, одежды их колыхались, дыхание поднимало грудь. Неслось стройное пение и замирало в высоком темном куполе, синем как небо, усеянном звездами, в середине которого виднелась фигура Бога-Вседержителя. В этих стенах отовсюду веяло миром, повеяло им и в больную усталую душу Наташи.

С облегченным сердцем вернулась она домой и, полная каких-то неясных грез, точно в ожидании чего-то светлого, радостного, как в былые детские годы, спокойно заснула.

* * *

Следующий день было воскресенье. Наташа дольше обыкновенного пролежала в постели. Проснулась она давно уже, но какое-то утомление, вялость и душевная, и физическая охватили ее. Лежа одна, при полной тишине кругом, в полусвете комнаты, благодаря спущенным темно-красным занавескам, она предалась своему обычному любимому занятию: ушла в прошлое. Год за годом проносился в ее памяти этот день первого ноября, с нетерпеливым ожиданием, с любопытно мучившей мыслью: «Что-то мне сегодня подарят! Верно, хорошее-прехорошее что-нибудь.

Что же?» И всегда что-то неожиданное и, казалось ей, самое-самое лучшее из всего, что только можно было придумать, приятно поражало и восхищало девочку. Как любила она эти подарки! Именно в такой день имели они свою особую прелесть, облеченную во что-то таинственное, волнующую, иногда смутно предполагаемую, но всегда восхищающую своей новизной и внезапностью. Чистая детская радость, восторженные возгласы, новое нарядное платьице, любимые блюда за столом, шоколад, гости, еще подарки, компания приглашенных сверстников — одним сплошным веселым праздником пролетал этот день.

Сегодня она не ждет никакого подарка, не будет ни гостей, ни поздравлений. Никто даже не знает, и хорошо: на людях было бы особенно тяжело.

Наташа все еще продолжает лежать. Зачем торопиться? Часы пробили одиннадцать, в комнатах хозяйки давно уже движение. Кто-то звонит, чьи-то шаги, разговор. Наташа не дает себе труда прислушиваться: не все ли равно?

— Барышня, можно к вам? — раздается у дверей голос горничной.

— А что такое?

— Да вот тут расписаться вам надо.

— Мне? Расписаться?

Наташа приподнимается на кровати, сердце ее безотчетно бьет тревогу.

— Войдите! — торопливо говорит она и, быстро вскочив, наскоро кое-что накинув на себя, подбегает к двери.

— Давайте, — протягивает она руку.

— Вот тут извольте расписаться, — указывает почтальон. — Еще с вас 10 копеек за доставку.

Наташа исполняет все требуемое.

— А где же письмо? — спрашивает она.

— Письма никакого нет-с, только это.

Он передает девушке большой деревянный, совершенно легкий ящик.

Наташа удивленным взглядом окинула посылку. Но, едва глаза ее упали на адрес, едва только различила она штемпель места отправления, как руки радостно задрожали, и она, растерянная, не догадываясь даже вскрыть ящик, заметалась с ним из угла в угол своей комнаты, читая и перечитывая надпись на крышке.

— Десять копеечек с вас за доставку, — напоминает почтальон.

— Ах, сейчас, сию минуту. Нате вам.

Она подает ему полтинник, и, видя, как низко кланяется тот, как доволен, жалеет, что в эту минуту не имеет больше мелочи.

— Да, открыть, ведь открыть нужно.

Наташа берет большой перочинный ножик и подсовывает широкое лезвие под крышку. Тоненькие, как иголочки, гвоздики поддаются — и вот верхняя дощечка снята. Теперь виднеется лишь шелковистая белая бумага, но из открытого ящика несется нежный знакомый аромат, который сразу переносит девушку в какой-то чудный мир. В груди словно зацветает что-то, пахнет весной, веет тишиной светлой теплой ночи…

Осторожно, боясь повредить заключенное в бумаге неизвестное нечто, уже дорогое, уже любимое, девушка со всеми предосторожностями вытаскивает большой воздушный предмет. Бумага соскальзывает на пол: в руках Наташи — дивный благоухающий букет белой сирени. Легкие, пушистые как снежинки лепестки грациозно группируются на зеленых стебельках, нежный чарующий аромат весны наполняет комнату…

И расцветают яркие розы на щеках девушки, звездочками загораются глаза…

А это что? На средней ветке букета блестит крупная прозрачная росинка… У Наташи кружится голова от охватившего ее счастья. Торопливо, но осторожно отделяет она от стебелька светлую капельку. В руке ее — тонкое золотое кольцо с великолепнейшей воды крупным брильянтом, несравненно больше того, прежнего, памятного камня… В ту же секунду кольцо — на ее пальце.

— Боже, Боже, какое счастье! Какое громадное счастье!.. И сегодня!..

Слов нет. Охватившее глубокое чувство слишком велико. Как ярко, как широко осветила кругом весь горизонт эта новая, лучистая путеводная звездочка…

— А письмо? Неужели нет письма?

Наташа тщательно осматривает ящик — ничего больше!

И вдруг ей становится ясно, что письма и не может быть, что оно никогда не сказало бы того, что без слов передали эти нежные лепестки, эта блестящая светлая росинка. Они говорят ей, что Дима все понял, поверил, не пожалел, не простил, а поверил. Его звездочка не потухла, нет: вот она, горящая ярче и крупнее прежнего! Вот и они, эти белые цветочки, безмолвные ласковые свидетели той светлой, яркой, безоблачной ночи, незабвенной ночи. И снова, как тогда, что-то поет в душе девушки, тихо баюкает ее, будто осеняя большими белыми крыльями.

Но вдруг словно внезапно упавшая темная тень омрачает радужные мысли девушки: каким путем дошел Дима до сознания ее правоты и правдивости? Какой, может быть, тяжелой ценой купил он это убеждение? Сколько, быть может, перенесено страданий? Да и пережиты ли они уже? А если и сейчас страдает он, если неожиданный тяжелый удар подкосил, сразил его? Ведь тогда он один, совершенно одинок. Не с кем поделиться, не с кем если не словами, то хоть взглядом, хоть пожатием руки облегчить душевную тяжесть. Ведь с чужими, хотя и добрыми друзьями не поделишься.

В эту минуту для Наташи неопровержимо становится ясно, что и Страхов, и сестра его, при мысли о которой вчера еще сердце ее сжималось, — чужие, всего лишь чужие. Одна она, Наташа, может разделить его горе, одна она близка ему, нужна ему. Да, нужна — она сознает, чувствует это всем существом своим.

— Нельзя, нельзя оставлять его одного. Бог знает, как тяжело у него, быть может, теперь на сердце.

Девушке ясно, что делать: поехать туда, ни одного дня не оставлять больше Дмитрия в томительном одиночестве.

В руках Наташи — снова тот самый чемоданчик, с которым уходила она в ту грустную ночь. Снова складывает она в него свои вещи, те же самые вещи, только чувство, которое сопровождает эту работу, совсем, совсем иное.

— Однако ведь так вдруг уехать нельзя. Надо сказать Ольге Васильевне, попросить отпуск хоть на несколько дней. Милая, дорогая Ольга Васильевна!

Теперь, когда ожила душа девушки, когда полным темпом забилось ее сердце, когда проснулась прежняя присущая ей чрезвычайная чуткость, только теперь вполне поняла и оценила она, как многим обязана этой чудной умной женщине. До сих пор только мозг девушки отдавал себе в этом отчет, усталое же сердце дремало, но теперь горячее, благодарное чувство наполняло его.

С теплой лаской обняла она старушку и поздоровалась с ней. Вся внешность Наташи, ее радостно-взволнованный голос, залитое счастьем розовое личико, мягкая безмятежная лучистость взгляда — все это, прежде чем девушка высказала свою просьбу, подсказало Тихомировой, что та неспроста пришла к ней.

Наташа не сказала, не могла сказать всего, не могла точно определить и цели своей поездки.

— Я там нужна, я знаю, чувствую это, — только проговорила она.

И старушка не расспрашивала. Она всем сердцем радовалась за духовное воскрешение дорогой воспитанницы, за которую и сама уже исстрадалась. Было решено, что Наташа выедет ночью и во всяком случае вернется через неделю.

— Уж как себе знаешь, а без обеда не пущу, — заявила старушка. — Поскучай со мной, вон сколько времени не увидимся. Да ведь я долго не задержу, у меня, ты знаешь, в три часа обед.

Наташа крепко обняла Ольгу Васильевну и, конечно, осталась, но ее страшно тянуло домой в ту комнатку, где она пережила сегодня такую громадную радость, где белоснежная сирень, распространяя свой нежный запах, навевала ясные, тихие грезы…

Легкой, бодрой походкой возвращалась девушка от Тихомировой. Чуть-чуть пощипывал морозец, снег поскрипывал под ногами, извозчичьи санки, звеня бубенчиками, неслись по еще не выбитой дороге. На улицах и в магазинах постепенно зажигали огни. Наташа полной грудью вдыхала чистый холодный воздух. Сегодня сверкающее жизнью и белизной деревце сирени в витрине магазина не наводило на нее тяжелых дум. Приветливо, как дорогим друзьям, улыбалась она милым цветочкам.

— Завтра, завтра в это время я уже буду подъезжать, завтра я увижу Диму. Господи! Если бы кто-нибудь предсказал мне это вчера — ни за что бы не поверила. Завтра!.. Завтра!..