После отъезда Наташи Дмитрий Андреевич завалил себя работой, и в этом было его спасение. С возвращением его из-за границы практика, и прежде обширная, значительно выросла: утро в больнице, визиты по домам и прием у себя на квартире заполняли почти весь день. Если прибавить к этому работу над близкой уже к концу диссертацией, то свободного времени в его распоряжении оставалось немного. Но была еще ночь с ее медленно ползущими часами. Тут предоставлялся полный простор мыслям, предположениям, тревогам.

Со дня получения от Тихомировой известия, что Наташа у нее, доля тревоги спала с его души: он знал, по крайней мере, что девушка в надежных руках, что она ни в чем не будет нуждаться. Но каковы были ее дальнейшие планы? Собиралась ли она связать навсегда судьбу свою с человеком, которым увлеклась? И опять все в Сольском восставало против такого предположения. Тяжелые беспросветные думы томили его.

А кругом все ежечасно, ежеминутно напоминало отсутствующую: каждая вещица, каждый стул, место, которое занимала она за обедом, чашка, из которой пила. Кто-нибудь случайно упоминал ее имя, — и он весь вздрагивал, точно сейчас должна была появиться она сама. Все чаще вертелось у него в памяти любимейшее стихотворение Апухтина, все чаще повторял он мысленно полные глубокого смысла и значения слова:

Да, это было именно то состояние, которое переживал Дмитрий Андреевич.

Он сказал Наташе, что светлая звезда его потухла. Действительно, темные тучи заволокли, отодвинули ее далеко-далеко, сделали бесцветной, невидимой, но глаз упорно всматривался в густое облако, лишившее его света, стараясь сквозь нависшую мглу разглядеть хоть слабый блеск скрывшегося светила. Порой будто что-то загоралось, мелькал лучезарный призрак, но серая мгла снова заволакивала минутный просвет.

За последнее время Катя стала снова прежней, обыкновенной Катей. Опять исчезала она каждый вечер, нарядная, душистая. Она больше не ловила каждую свободную минутку Димы, не караулила всякий его шаг, не засматривала ему в глаза. Еще самое первое время после ухода Наташи девушка старалась приблизительно держаться взятой на себя роли: ей нужно было укрепить зародившиеся в сердце брата подозрения относительно Наташи, она все еще не чувствовала себя в полной безопасности. Вдруг какое-нибудь письмо от Наташи, какой-нибудь намек с ее стороны!

Она добросовестно контролировала каждое письмо, каждую записочку, получаемую братом. Еще позаботилась она о том, чтобы сколь возможно не допускать встреч Дмитрия Андреевича со Жлобиным: этот франтик мог наболтать лишнего, невольно раскрыть всю ее игру. Со свойственными ей хитростью и изворотливостью сумела она устроить так, что визиты Жлобина к ним прекратились.

Когда же прошло два месяца и Катя убедилась, что никаких известий от Наташи нет и, вероятно, не предвидится, она окончательно успокоилась. Дмитрий ничего не говорил ей о полученных от Тихомировой сведениях. Только Анисью, которая не могла примириться с мыслью об исчезновении Наташи и сопряженной с ней неизвестностью, успокоил он, сказав, что девушка в верных, надежных руках.

В начале октября Дмитрий Андреевич завершил наконец всю подготовительную работу по своей диссертации и должен был уехать недели на две для защиты ее при университете. Почти накануне отъезда, заканчивая кое-какие необходимые дела и покупки, он зашел между прочим в парикмахерскую постричься. Пока мастер делал нужные приготовления, Дмитрий Андреевич бесцельно прошелся по комнате. Вдруг как вкопанный остановился он у стеклянного шкапа: посреди висевших там париков, локонов, шиньонов внимание его приковала к себе великолепная светло-золотистая коса, пушистая и вьющаяся, того особенного, слишком хорошо знакомого, памятного ему столь редкого оттенка. Чрезвычайное волнение охватило его. Едва владея собой, сел он на пододвинутое ему кресло.

— Скажите, пожалуйста, — обратился он к парикмахеру, — а что, все эти шиньоны и локоны вы приготовляете из настоящих волос?

— Из самых настоящих.

— Неужели? — продолжал Дмитрий Андреевич. — Но разве существуют, например, такие натуральные волосы, как вот та коса, что висит у вас за стеклом, вторая справа? Это ведь не настоящий волос?

— Изволите ошибаться. Самый настоящий.

— Вот интересно! А можно полюбопытствовать, посмотреть?

— Сделайте одолжение, с величайшим удовольствием, — охотно согласился тот. — Вы совершенно справедливо изволили заметить и обратить на этот предмет ваше внимание: это своего рода редкость. Извольте посмотреть.

Длинная светлая коса очутилась в руках Дмитрия Андреевича, волнение которого росло с каждой минутой, и пальцы его слегка дрожали.

— Разве это не подкрашено? — спросил он.

— Ни чуточки-с. Такой цвет, да еще при подобной длине, — это редкость, так сказать, капитал-с, ценится на вес золота…

— Сколько же может стоить этакая коса?

— Свыше двухсот, до трехсот рублей. Но мне, изволите ли видеть, очень удачный случай выпал, я приобрел ее, что называется, задаром — за шестьдесят рублей-с.

— Почему же так дешево?

— Да изволите ли видеть, первое, что особа-то эта, видно, больно в деньгах нуждалась, ну и цены, значит, не знала. Пришла такая маленькая, худенькая, плохонько одетая девочка лет пятнадцати, сама бледная вся, губы дрожат, и только просит: «Скорей режьте, ради Бога, скорей». Как остриг я первую прядку, ей чуть дурно не сделалось, ей-богу-с. Как мел стала, глаза закрыла, а сама все повторяет: «Скорей, ради Бога, скорей». А когда кончил, она глаза еще крепче зажмурила, так их и держала, пока спиной к зеркалу не повернулась, потом платочек на голову накинула, деньги взяла, а сама так и дрожит, чуть на ногах держится. Намучилась, видно, здорово, да, должно быть, нужда-то большая была, видать, что не с радости решилась. Готово-с, прикажете и бородку подстричь?

— Нет, нет, сейчас некогда, в другой раз. До свидания! — заторопился Дмитрий Андреевич.

— Честь имею кланяться, мое почтенье-с.

До глубины души поразил и взволновал Сольского только что слышанный рассказ. Что это? Почему Наташа так нуждалась в деньгах, она, такая скромная в своих требованиях и привычках? Какая крайность толкнула ее на это?

Для него не было больше сомнения, что не кокетство, не желание нравиться руководило ею. Очевидно, она перестрадала неизбежность расстаться со своими волосами. Вопрос становился более серьезным, более жгучим, надо было заглянуть глубже и искать причину.

Новая загадка овладела теперь помыслами Дмитрия Андреевича. Пусть она пока неразрешима, но будто прояснилось немного на душе, будто раздвинулись черные тучи, будто что-то блестело вдали. Теперь он знал, что Наташа выстрадала, перенесла какое-то горе, что очевидная крайность, тяжелая необходимость вынудила ее к тому, что прежде представлялось легкомыслием, выходкой взбалмошной девушки. Что-то щемило его сердце, в него закрадывалась глубокая жалость к Наташе и неясный еще упрек самому себе, сознание своей виновности за слишком неосмотрительный, поверхностный приговор.

С этим чувством и уехал он.

Дмитрий Андреевич блестяще защитил диссертацию и был удостоен звания доктора медицины. Одна мечта сбылась, но почему не ощущал он светлой радости? Почему в эту счастливую минуту не воспрянула душа? Ведь намеченная цель была выполнена? Да, но не было около него той, которая наравне с ним разделила бы это торжество, для которой его цель была ее, их общей целью, залогом будущей совместной работы, преддверием к чему-то еще не выясненному, к какой-то светлой манящей дали.

Сольский несколько ранее, чем предполагал, окончил свои дела и за два дня до назначенного срока возвратился домой. Он застал Катю за утренним чаем. При неожиданном появлении брата девушка совершенно растерялась, и потребовалось все присущее ей умение владеть собой, чтобы побороть смущение.

— Что это ты, Катюша, нездорова? — ласково спросил он, целуя ее.

— Да, немножко, что-то голова побаливает, плохо спала сегодня, — ответила та.

— Чего хуже! — ворчала про себя Анисья, таща чемодан. — Поди, в седьмом часу спать-то улеглась. Как тут голове от всех делов-то таких не трещать. Вишь ты, как испужалась! Ажно позеленела вся. Ну, да уже недолго таперича, скоро допляшешься, поди, все уже терпения лишились, больше зубы-то не заговоришь, — изливала она душу перед сюртуком Дмитрия Андреевича, который старательно распяливала на вешалке.

Немного освежившись и переодевшись с дороги, Дмитрий Андреевич, не теряя времени, отправился в больницу. Там, конечно, с нетерпением ждали известий о результате защиты и были приятно удивлены его преждевременным возвращением. За почти две недели отсутствия накопилась масса всяких дел, и работа сразу всецело охватила его.

Катя почти весь этот день провела, не выходя из своей комнаты. Слышался стук выдвигаемых и задвигаемых ящиков — очевидно, на нее напала мания аккуратности, и она повсюду наводила порядок. Утомленная и бледная, вышла она к обеду.

— Что ж, ты весь день всё занят был? Значит, тебе и отдохнуть с дороги не дали? — осведомилась сестра. — А что предполагаешь делать вечером?

— Разве ты имела на меня какие-нибудь виды, Катюша? Может, в театр хочешь пойти? Если так, то мне очень неприятно, но я не могу сегодня составить тебе компанию: в семь часов у нас назначено экстренное заседание — оказывается, ждали только меня и, узнав о моем возвращении, сейчас же и потребовали к ответу, так что сегодня невозможно.

— Нет, — возразила Катя, — так просто спросила. Я и сама сегодня не свободна: приглашали Солнцевы, просили пораньше, так я собираюсь.

— Вот и прекрасно, значит, каждый отправится исполнять свои обязанности. Может, тебя подвезти? Я в восемь еду.

— Нет, нет, мерси, — живо запротестовала Катя, — мне в восемь поздно, я сейчас еду, просили пораньше.

— И ты воображаешь, что, пока оденешься на вечер, выедешь раньше меня? У вас, девиц и дам, эта процедура требует обыкновенно часа полтора. Ведь не в этой же темненькой блузочке собирается моя щеголиха в гости?

Между вопросом Дмитрия Андреевича и ответом Кати протекла почти минута.

— Конечно, переоденусь, но не сейчас, я возьму с собой светлое платье, а то сегодня такая слякоть… ехать далеко, приеду Бог знает в каком виде. Вечер, вероятно, поздно затянется, ночью возвращаться ужасно неприятно… Я думаю там и переночевать. Я даже сложила в корзину платье и необходимые для ночи вещи.

— Пожалуй, ты и права. Так как же, уже в путь? — спросил он, видя, что сестра подходит к нему с протянутой рукой. — А все-таки вид у тебя нехороший, Катюша! Ты страшно бледна. Благоразумнее было бы посидеть дома и отдохнуть. Вон и руки совершенно холодные. Покажи-ка пульс. Немножко учащен. Ай, что это? Смотри, у тебя из кольца камень вывалился.

— Да, я уже видела, и мне страшно досадно. Тут была очень красивая и довольно большая бирюза. Постичь не могу, куда она девалась, словно сквозь землю провалилась. Между тем на улице я потерять ее не могла. Где-то дома — я в тот день даже никуда не выходила, поехала только вечером в театр, когда уже спохватилась, что бирюзы нет. Всё обшарила, Анисья все комнаты вымела — как в воду канула. Ужасно обидно! Ну, так прощай.

— Все-таки решила ехать? Одевайся хоть потеплее. Желаю веселиться и одержать много побед.

— Поцелуй меня, Дима, — робким голосом попросила Катя и с не свойственной ей горячностью сама нервно и порывисто поцеловала брата.

Тот ласково обнял ее.

— Положительно у тебя нервы гуляют, Катюша. Совсем ты какая-то расклеенная. Видно, придется серьезно мне обратить на тебя свое медицинское внимание. Смотри же, попроси, чтобы Анисья к самому крыльцу позвала тебе извозчика.

Он еще раз прижал ее холодную руку к своим губам, и девушка вышла.

* * *

В двенадцатом часу ночи возвратился Дмитрий Андреевич домой. Дорожная усталость и целый день работы сильно давали себя чувствовать, но необходимо было еще проверить один счет, чтобы завтра утром внести по нему известную сумму в казначейство.

Сольский достал ключи и хотел открыть ящик стола, но замок, очевидно, заржавел или в него попало какое-нибудь постороннее маленькое тело — ключ не двигался. Долго провозился Дмитрий Андреевич, и наконец внутри что-то щелкнуло, ключ повернулся. Вытащив из бокового кармана бумажник и отсчитав нужную сумму, он присоединил ее к расчетному листу, намереваясь, по обыкновению, свои личные деньги вложить в шкатулочку. Подняв ее крышку, он был поражен: там было пусто, всегда хранившиеся в ней процентные бумаги исчезли.

«Странно, — подумал Дмитрий Андреевич, — неужели я переложил их в другое место?»

Между тем он великолепно помнил, и с каждой минутой все яснее, что еще в день отъезда, утром, все имевшиеся у него в наличности как свои, так и казенные деньги он снес в казначейство: в столе же оставались, на их всегдашнем месте, только процентные билеты.

— Где же они? Непостижимо! Ведь в доме никого постороннего. Допустим, кто-нибудь забрался? Но Анисья никогда не оставляет квартиру без надзора.

Он опять принялся терпеливо шарить, пересматривая каждую записочку, каждый конверт. Маленький твердый предмет неожиданно привлек его внимание.

— Что это? Откуда?.. Странно: бирюза. Ах да, Катя говорила, что она камень из кольца потеряла и так и не нашла. Вот курьезный случай! Как он мог попасть сюда?

Успокоительная мысль пришла ему в голову: «Очевидно, Катя почему-либо и спрятала билеты».

После этого Сольский разделся и с наслаждением растянулся на постели, потушив огонь. Но какое-то неясное беспокойно копошилось в нем.

«Все-таки странно… Откуда же она узнала про билеты? Ведь кроме меня и… Наташи, никто не подозревал об их существовании… Да и ключи я с собой брал…»

Мутное, серое, тоскливое чувство заползает в душу Дмитрия Андреевича, но тревожный, полный каких-то бесформенных образов сон завладевает им.

С сознанием чего-то неприятного впереди просыпается он.

— Ах, да… билеты… надо сейчас же Катю спросить…

Но Кати еще нет. Анисья с самым хмурым видом докладывает, что там какой-то человек с письмом дожидается.

— Почитай, ужо разов десять приходил, как вас не было-то, и таперича требует, чтобы письмо передать беспременно в собственные руки, чтобы, значит, сумлений никаких.

Человек, по виду — артельщик из магазина, передает ему большой серо-синий конверт. Вскрыв его, Дмитрий Андреевич неприятно изумлен.

— Скажите, что я сегодня же, а если что-либо меня задержит, то самое позднее завтра зайду сам. Будьте покойны.

В руках Дмитрия Андреевича — длинный счет на имя Кати, требующий немедленной уплаты. Его тяжелое настроение усиливается.

Возвратившись из больницы к обеду, он все-таки не находит Кати. Вид Анисьи чернее тучи. Теперь уже определенное беспокойство охватывает Дмитрия Андреевича.

— Почему Катя не возвращается? Может, расхворалась? Вчера уже немоглось ей.

Но он чувствует, что не в том дело. Темное и тоскливое ощущение все настойчивее поднимается со дна души, будто нашептывает что-то жуткое, от чего он весь содрогается. Тревога растет.

— Если до шести Катя не вернется, я сам поеду за ней.

Но в четыре часа какой-то человек приносит еще письмо: почерк Кати.

Милый Дима! Я уехала совсем, иначе я не могла поступить. Мы с тобой разные люди, и ты едва ли поймешь меня. Жить в тех условиях, как жили мы, я не в состоянии. Мне нужны блеск, роскошь, ширь, жизнь в полном смысле этого слова. Дома я задыхалась. Теперь я нашла свою дорогу: я становлюсь артисткой. Я верю в свою славу, многие предсказывают мне ее, но я надеюсь найти и счастье: человек, с которым я ухожу, сулит мне и то и другое. Он тоже артист.

Прощай, Дима, и прости: я во многом перед тобой не права, но, в сущности, виновата ли я, что не могла ни в чем переделать себя? Всякий борется за существование, и я старалась сделать свое терпимым. Мещанские добродетели и рай в шалаше не для меня, я не Наташа.

Не слишком же осуждай меня. Верь, мне неприятно, что я причиняю тебе огорчения и беспокойство.

P. S. Будь добр выслать мне мои вещи в Н. до востребования А. Б. В., но меня в Н. не ищи, я там не буду: третье лицо получит багаж.

Дмитрий Андреевич окончил чтение письма и молча сидел, подавленный тяжелым впечатлением.

— Уехала? — кратко спросила Анисья.

Он сделал утвердительный знак.

— Так-ак! — протянула женщина. — Того и ждать надоть было. Али ты, Митенька, не кручинься, не стоит она того, право слово, не стоит. Хоть и сестра она тебе родная, али не ко двору пришлась, волком завсегда глядела, как ты ни кормил, ни берег ее. Много она тут делов наделала. А мало от нее Наташенька слез да обид приняла? И-их, что сестрица-то твоя тут без тебя доказывала. Думал, коли не отписывала тебе ничего Наташенька, душа ангельская, так тут и взаправду гладь да тишь была? Слова она с ней, с сироткой горемычной, по-людски не сказала, а бывало, что и куском попрекнет. Та только губы, бывало, сожмет, а сама вся словно стенка побелеет. Нужда-крайность была али хлебушка от твоих достатков не хватило бы сиротке, что она учительшей-то по домам чужим бегала, людские, прости, Господи, пороги обивала, чтобы, значится, копейку свою иметь да той крале не кланяться? Еще та же и сосала ее, с грошей-то ейных заработанных. Все в нее, как в прорву, садила Наташенька. Али, думаешь, сладко ей было, как колечко-то продавать пошла? Ноченьку цельную рекой разливалась, встала поутру — краше в гроб кладут, а потом, как возвратилась, — смерть-смертью, как еще ноги-то ее держали! — все более воодушевляясь, выкладывала Анисья так долго сдерживаемое, наболевшее и накопившееся у нее на сердце. Теперь словно плотина прорвалась.

Дмитрий с жадностью и глубокой жгучей болью ловил каждое слово старухи. Совсем новые, никогда не приходившие ему на мысль обстоятельства выяснялись перед ним. При слове «кольцо» он весь вздрогнул.

— Она продала кольцо?.. Кто тебе сказал? Почему ты так думаешь?

— Уж, ведомо, не Наташенька хвастаться приходила, да и сестрица твоя не похвалялась… Никто не сказывал. Ну так я, слава тебе, Боже, не второй годок на свете живу, да и глаза-уши имею, ну да и смекалку еще от старости не вовсе отшибло. Да тут и дите малое обмозгует: пошла в город — колечко на пальчике сверкало, а вернулась — нету его. Сама уж и плакать не может, будто обындевелая вся, а в кармашке, смотрю, как платьице-то чистить взяла наутро, почитай чуть не сто рублей — и красненькие, и синенькие, разных там было. Что ж, с неба ей, что ли, деньжищи-то такие свалились?

Дмитрий был глубоко поражен.

— Ты, что ж думаешь, она… сестра у нее эти деньги попросила?.. — с трудом выговорил он.

— Просить, чай, не просила. Ну так, думаю я, Наташенька-то и без просьб ейных сама денежки эти либо ей отдала, либо долги ейные уплатила. Тут из лавок-то со счетами что воронья каждый день мальчишек разных налетало, всё тебя спрашивали. Катерина и туда, и сюда, как мышь металась в клетке. Что уж она там выдумывала — не ведаю, но позатихло воронье-то. Думаю так, что Наташенька за нее и заплатила. А там, как пронюхали, что ты приехал, опять писульки всякие — счета, значится, что ни день приносить начали. Да сестричка-то твоя, ловкачка здоровая, все их прикарманивала. «Я, — говорит, — сама братцу передам». А поутру подметать придешь — так бумажных шушвалочек на полу полным-полно, едва щеткой отколупнешь. А сама перед тобой юлит, в глаза всё тебе засматривает. Тьфу… ажно с души воротило, глядючи на ейное комедиянтство.

По мере того, как говорила Анисья, все происшедшее с ужасающей ясностью вставало перед глазами.

— Ах, Анисья, Анисья! — грустно упрекнул Дмитрий. — И почему ты до сих пор ни словечком ни разу не обмолвилась? Ведь я ничего, ничего не подозревал, я думал совершенно другое…

— А что говорить-то мне было?! Разве смею я в твои господские дела соваться? Что ж, прийти да тебе на сестрицу твою наговаривать? Такая она, мол, да сякая, транжирка, мотовка, обидчица ехидная. Что ж бы ты-то, неужто мне больше, чем сестре родной, поверил бы? Да пикни я только, она бы меня перед тобой с грязью смешала бы, воровкой, мошенницей представила бы, с дому бы выжила. Она сестра, а я что? Служанка, наемница. Уж коли ту, сиротинку, ночью с дома уйти заставила от сладости жизни, так меня бы еще и кругом всю ошельмовала бы. Словечко молвить?.. Поди-ка, пикни только, дала б она мне феферу…

Да, конечно, Анисья была права: если Катя сумела заронить и раздуть искру сомнения относительно Наташи, то еще легче и с бо льшим успехом сделала бы это относительно Анисьи.

Дмитрию Андреевичу хотелось остаться одному. Он пошел в кабинет, запер за собой дверь и предался своим размышлениям. Новый полученный удар был силен. Но благодаря ему прежние, уже известные факты как бы перетасовались, сместились, получили освещение с совершенно новой неожиданной стороны.

— Катя… Неужели? — Не хотелось верить — слишком густые и темные тени падали на образ сестры. Конечно, он никогда не считал ее идеалом женщины, он знал ее недостатки, мирился с ними, оправдывал их неправильным воспитанием, отсутствием материнского влияния, он даже не осуждал, а жалел Катю, но он верил, старался уверить себя в ее добром сердце. О честности же не могло быть и речи, это подразумевалось само собой, иначе и быть не могло. Он бы, вероятно, счел оскорбительным для сестры, если бы позволил себе задуматься над подобным вопросом. Но теперь неумолимые факты, толкая и выдвигая друг друга, рисовали ему ясную картину происшедшего.

И предательский голубой камушек, небольшая бирюзинка, являлась одним из краеугольных камней, на которых зиждилось тяжелое обвинение. Да, удар был силен. Но одновременно с новой, мрачно нависшей над душой его тучей поднималось лучезарное облако, выплывал в громадном величии, в своей сияющей духовной красоте другой образ: Наташа, его маленькая Наташа светлым видением стояла перед глазами Дмитрия Андреевича.

Ее, эту чистую, ясную душу мог ли он запятнать недоверием? Ее, отказавшуюся от самого дорогого, сумевшую перенести тяжесть незаслуженного подозрения, сдержать в своем сердце крик боли, негодования, протеста, скрыть позорный поступок Кати, чтобы не нанести ему того удара, который, думала она, будет ему еще тяжелее, чем разочарование в ней, Наташе! Да, конечно, Наташа знала, поняла в свое время, как наконец понял и он, куда девался первый исчезнувший билет. Теперь он понял также, откуда появились девяносто рублей, найденных в столе после ее ухода: нет, не на долги Кати пошли такой тяжелой ценой добытые Наташей деньги, — очевидно, она хотела заменить пропавший билет другим, но что-либо помешало. Анисья права: продано колечко, как проданы чудные золотые косы! И все принесено в жертву одному — заботе об его покое.

Каким маленьким, ничтожным, легковерным, поверхностным чувствовал себя Сольский перед этой почти девочкой. Как мог он, как смел усомниться? Он обязан был верить ей на слово вопреки самым ярким доказательствам. Он должен был верить только ее голосу, ее глазам — они никогда не лгали.

С жадностью перечитывал он опять письмо Наташи, писанное в ночь отъезда. Как понятно ему теперь каждое слово, и не только строки, но и между строк. Как мог не понять, как мог не увидать он тогда же ясную до очевидности чистоту и невинность девушки? Просто, безо всяких громких фраз принесла она свою величайшую жертву.

«Если можешь, почувствуй, пойми… — молила она. — Ищи же меня, напиши мне только в том случае, если снова поверишь в меня, — говорила она далее, — но факты — увы! — неопровержимы, а чудес… не бывает». — Что вынесло, что перестрадало это самоотверженное сердечко!

Глаза Дмитрия Андреевича остановились на большом портрете Варвары Михайловны, что висел над столом.

— Тетя Варя, милая, дорогая тетя Варя, простишь ли ты мне когда-нибудь, что вынесла она, твое сокровище, твоя маленькая Наташа? И из-за кого? Из-за меня, которому ты доверчиво поручила ее, который, говорила ты, сбережет ее так же, как сберегла бы ты сама. Сберег!.. Сберег!.. — с горькой усмешкой проговорил он.

Дмитрий Андреевич изнемогал от переполнявших его душу разнородных чувств. Ему безумно хотелось излить перед девушкой сейчас, сию минуту, все то, что бушевало в нем: глубокую скорбь и громадную радость, всю боль, которую причиняло ему осознание перенесенных ею страданий, и весь восторг, все благоговение перед ней.

Он пробовал писать, но мертвая буква бессильна передать сложные ощущения, испытываемые им. И едва ли найдется даже живое слово, которое сможет выполнить это. Да, и здесь надо, как говорила Наташа, «понять, почувствовать» и…

— Простить, — от себя добавил он.

«Пойми, почувствуй, прости и ты, моя Наташа, почувствуй своей большой, светлой душой», — пишет снова он, но и этот листок, как и все предшествовавшие, кажется ему бледной, жалкой пародией на то, что переполняет его душу. Хочется поехать к ней, броситься к ногам, молиться на нее. Но он не смеет, и какая-то робость одолевает его.

— Нет. Сначала написать, узнать, что думает она, может ли простить, откликнется ли, а тогда уже ехать. И каждый день пишет он длинные письма, но ни одно из них не доходит до одинокой тоскующей Наташи. В таком колебании проходит три дня.

За это время только одну мысль, крепко засевшую в голове, не дававшую ему ни секунды покоя, удалось Дмитрию Андреевичу привести в исполнение: во что бы то ни стало получить обратно Наташино колечко-звездочку, которое стало для него святыней. Одно сознание, и прежде ужасное, что кольцо это на пальце Жлобина, неизвестно какой игрой слепого случая попавшее туда, теперь стало невыносимым, и Дмитрий решил, какой бы цены это ему ни стоило, завладеть им.

Дело удалось совсем просто. Жлобин, всегда нуждающийся в деньгах, был, что называется, в долгах как в шелках. Со своим пристрастием модного франтика ко всяким блескучкам и украшениям он приобрел, как узнал теперь Дмитрий Андреевич, на выплату или на обмен различные запонки, булавки, брелоки и кольца. Последние пользовались его особенным расположением. Роковой случай привел Наташу в тот магазин, где он состоял обычным клиентом и проделывал свои маленькие операции. Проданное ею кольцо было взято им в рассрочку. Однако благодаря своим хроническим финансовым затруднениям расплату он производил крайне неаккуратно. Вещь между тем уже сослужила свою службу: все, кому видеть надлежало, успели налюбоваться брильянтом, поэтому когда Дмитрий Андреевич, очень тонко поведя дело, предложил Жлобину переуступить кольцо, тот, поломавшись для вида и проговорив раз десять: «Только для вас, rien que pour vous, mon cher!», с восторгом согласился на выгодное предложение.

Заветная звездочка была на пальце Дмитрия Андреевича.

Теперь, когда вещественное напоминание о милой девушке было постоянно перед глазами, желание видеть ее становилось неодолимым. И вдруг вспомнил он, что через два дня ее день рождения. Какая непростительная забывчивость! Теперь ему ясно, что делать: громадный букет белой сирени и новое брильянтовое колечко были отправлены на имя Наташи. Они скажут ей всё. Чуткая, умная не только умом, но и сердцем, она поймет то глубокое значение, которое вложил он в эту посылку, поймет и откликнется… Он будет ждать ее весточки, и тогда… Утром он сходил на почту, а к вечеру уже изнемогал от неизвестности, от нетерпения… Нет, он не в силах ждать, к чему это бессмысленное промедление?..

Той же ночью Сольский выехал сам. Он страшно волновался, часы безжалостно ползли, поезд едва двигался. Ему казалось, что он опоздает, что должно что-то случиться и он больше не увидит Наташу, что он потерял ее навсегда.

Вот наконец он поднимается по ее лестнице, звонит в ее квартиру. «Вдруг переселилась? Уехала совсем, неизвестно куда…» — думает он, уже нажимая электрическую пуговку. Голос его дрожит.

— Могу я видеть Наталью Владимировну?

— Сейчас они вышедши, но скоро будут. Извольте обождать!

Горничная вводит его в небольшую уютную комнату и зажигает лампу с розовым абажуром.

— Пожалуйте-с.

Он входит. Ее комната…

Глубокое волнение, почти благоговение овладевает им. На самом видном месте — букет. На письменном столе — его, Димы, большой портрет, вон еще два маленьких его же. Вот, видно, только что отодвинутое креслице, где сидела она, вот тетрадь, писанная ее красивым круглым почерком, вот знакомая черная сумочка, вот прежний ее бюварик…

Зазвенел звонок, послышались шаги горничной, распахнулась входная дверь, и зазвучал свежий молодой голосок:

— Вот и я!

Быстрым движением скинула Наташа пальто.

— Уж и лампа горит? Отлично! Что вы говорите? — обратилась она к горничной, видимо, не расслышав ее слов, но та уже скрылась за дверью коридора.

Наташа переступила порог, на секунду приостановилась. Вдруг лицо ее засветилось глубоким счастьем, и совсем как всегда, как прежде, она бросилась ему на грудь.

— Ты!.. Здесь!.. И сегодня!.. Какое счастье!.. — голос ее прерывался.

— Наташа!.. Наташа!.. — только и мог проговорить Дмитрий Андреевич. — Ты не гонишь меня?.. Ты можешь простить?..

— Видишь, мой чемодан уложен. Если бы не приехал ты, сегодня ночью поехала бы я к тебе, — просто сказала она. — Я почувствовала, что нужна тебе… Твоя посылка сказала мне все.

— О, как нужна!.. Как необходима!.. Я изнывал в темноте, но теперь снова вспыхнула моя путеводная звездочка, ярче, крупнее, привлекательнее, чем когда-либо. Только теперь понял я, как велика, как светла, как недосягаемо высока она. Наташа, мне плакать хочется, мне молиться хочется — так переполнена душа… Да нет, я не могу… не в силах говорить…

— И не надо, милый! Разве я не чувствую, не понимаю? Разве и моя душа не переполнена ярким лучезарным счастьем?..

Оба сидели безмолвно, крепко держась за руки. И как тогда, в ту светлую ночь накануне его отъезда, из глаз их струились такие же тихие блаженные слезы, и пахло белой сиренью, и на руке Наташи блестела алмазная звездочка, а сквозь окно ласково глядели на них настоящие звезды, приветливо мигая на темном зимнем небе. В душах их дрожала дивная мелодия. Незримый вестник мира и счастья витал над ними, и широкая светлая дорога, по которой теперь уже рука об руку вместе пройдут они весь дальний путь, расстилалась перед ними.

——