По обыкновению рано поднявшаяся Анисья, выйдя прибирать гостиную, заметила, что дверь в комнату Наташи не заперта. Боясь разбудить девушку каким-либо неловким движением, женщина подошла, чтобы прикрыть дверь, но, бросив нечаянно взгляд вовнутрь комнаты, остановилась, удивленная: кровать Наташи была не смята, самой ее тоже не было, только на диване лежало надеванное накануне белое платье.

«Где же ей быть в этакую пору? — несколько тревожно подумала женщина. — Знать, в саду прохлаждается?»

Дверь на веранду была действительно незамкнута, но в саду Наташи не оказалось. Анисья, уже перепуганная, обошла все углы и закоулочки, обежала все аллейки — никого.

— Мать пресвятая Богородица! С нами крестная сила! Да что же это за наваждение такое? Куда же это девочке сгинуть?

Вернувшись в дом, она осторожно направилась к комнате Дмитрия Андреевича и приотворила дверь. Он сидел в той же позе, в которой три часа назад видела его Наташа. При звуке шагов он повернул голову. Перед ним стояла вся красная, встревоженная Анисья.

— Что тебе, няня? — спросил он.

— Ты, Митенька, больно не пужайся, но в доме-то у нас неладно: Наташенька неведомо куда поделась.

— Наташа? — так весь и приподнялся Дмитрий Андреевич. — Что ты говоришь? Куда же она могла исчезнуть?

— Не ведаю, миленький, не ведаю, родненький мой. Только нет ее, я все закоулочки обшарила — нет.

Страшное, неописуемое волнение охватило Дмитрия Андреевича. Как молния промелькнула мысль, что Наташа сделала что-нибудь с собой. Стремительно направился он в Наташину комнату и окинул ее жадным взором, словно надеясь найти здесь страшную отгадку только что зародившегося в нем предположения. Взор его упал на большой белый конверт, ребром прислоненный к чернильнице. Нервно, порывисто схватил он его и вскрыл. Вздох облегчения вырвался из его груди.

— Слава Богу, жива! — Анисья всё стояла тут же. — Наташа уехала, — обратился он к ней.

— Как уехала? — всполошилась женщина. — Куды это дитё такое несмышленое поехать могло вот так себе, слова никому не сказавши? Что же пишет, к кому отправилась-то? — допрашивала она.

— Ничего не говорит. Просит только не искать ее.

— Мало ли чего просит! Только ты, Митенька, разыщи, сей минуту пошли искать ее! Такая махонькая девочка, мало что, не ровен час, стрястись может. Господи, царица небесная, до какого греха дожили, попустил Господь!.. — причитала женщина. — Так с чего ушла-то?

— Не спрашивай, Анисья, мне тяжело говорить, оставь меня, дай побыть одному, — попросил Дмитрий Андреевич.

Старуха нехотя, сильно шмыгая носом, поплелась из комнаты.

— С чего ушла? Знамо дело, с чего, — с жисти сладостной. Отсохни мои руки, коли это не ее, змеи-то нашей подколодной, фокусы-покусы. Как пошли эти ейные с Митенькой шушуканья, как стала это она с ним так вожжаться да всякие ему услуги делать, так я вот сразу и подумала: ин быть беде, до добра ейные шушуканья не доведут! Неспроста к брату-то она подлаживается, неспроста и Наташенька с тех пор будто в тумане ходить стала: личико бледное, а глазки будто вот-вот и заплачут. А та ходит павой да под нос себе похихикивает. Тьфу ты, наваждение дьявольское! Чтоб этакая, прости Господи, язва да еще над всеми верховодила! Эх-эх! Только уж жалость очень большая меня к Митеньке берет, а то б я так вот все и выложила ему, — рассуждала возмущенная до глубины души Анисья. — Сироту горемычную из дому выжили…

Дмитрий Андреевич тем временем жадно читал и перечитывал записку Наташи. Он вдумывался в каждое слово, с надеждой хватался за всякую фразу, где, казалось ему, блестел луч света. Ему так страстно, так безумно хотелось верить, что все написанное — правда, одна сущая правда. Но чем больше читал и вдумывался он, тем лицо его, озарившееся на минуту проблеском надежды, становилось снова темнее и строже.

«Я ничего не могу опровергнуть, хочу только просить: не думай обо мне дурно», — писала девушка, и Дмитрий с болью останавливался на этих словах.

— Сама, сама говорит, что не может ничего опровергнуть! — с горечью восклицал он. — А дальше: «Я бессильна облегчить твои страдания, я не могу, не смею ничего сказать. А мне так тяжело».

Тяжело! О! Он охотно верит: конечно, она страдает, мучится тем, что огорчила его. Но ведь всё это — почти признание, да, признание, она ясно говорит, что не может, не смеет опровергать…

«Я старалась устроить все как можно лучше, хотела, чтобы ты не страдал, и сама же причинила тебе страдания». Ну понятно, она скрывала, пряталась, жалея его, но правда выплыла наружу…

Правда… да в чем правда? Неужели действительно увлеклась она этим ничтожным франтиком, она, его чуткая, умная Наташа? Все существо Дмитрия Андреевича протестовало против такого чудовищного, по его мнению, факта. «Вздор, не может быть!»

«А кольцо?» — вдруг, словно острие, вонзилось в сердце воспоминание. Он сам, своими глазами видел его на пальце того субъекта. Кольцо, которое он, Дима, подарил Наташе как залог радужного, светлого будущего, которое было для него святыней, родным, живым существом, и это кольцо…

Дмитрий Андреевич задыхался, он не мог пересилить этой мысли.

«Случай», — говорила Наташа. «Случай! — горько усмехнулся он. — Пусть коса острижена случайно, пусть действительно сильные головные боли принудили ее к этому, допустим, хотя… прежняя любящая Наташа перенесла бы боль, чтобы не обрезать волосы, которые так любил „ее Дима“. Но кольцо, кольцо…» И связной цепью, держась друг за друга, выплывают в памяти Дмитрия Андреевича все большие и малые случаи со дня его возвращения: растерянность Наташи в первую же минуту встречи, бессвязные, запутанные объяснения, которые, начав, она не в силах бывала закончить. Ее страшное смущение при вопросе, где колечко, потом слезы, просьбы не допытываться больше о нем. А предупреждения, намеки Кати и самое поведение девушки, подтверждающее их! Ясно до очевидности, что в душе Наташи произошло что-то в его отсутствие, он застал ее уже не прежней, беззаботной, с душой нараспашку: она что-то прятала, таила в своем сердце, сторонилась и Кати, и его. В душе Наташи очевидно шел разлад: она страдала, что причиняет боль ему, Диме, но не могла побороть своего увлечения…

И снова чувствует Дмитрий Андреевич, что его доводит до отчаянья эта мысль. Он не в силах примириться с отвращением, которое внушает она ему. Пусть бы кто-нибудь другой, хоть Страхов, но не он, не Жлобин… Только поставив мысленно рядом с ним Наташу, Сольский уже чувствует, как образ девушки, лучезарный, светлый, в котором он привык видеть все лучшее, в который верил, как в святыню, тускнеет, меркнет, заволакивается серой, неприглядной дымкой… Да, его звездочка закатилась…

Дмитрий Андреевич открыл левый ящик стола и собрался опустить в него письмо. «Что это за деньги? Откуда? Девяносто пять рублей. Наташины? Так она взяла бы их, да и как могла у нее оказаться подобная сумма?» Он открывает коробочку с процентными билетами и вкладывает найденное в середину их. «Что это? Одного билета не хватает? Да, только четыре, где же пятый?»

Холодный пот выступает на его лбу. Но он сейчас же с негодованием отбрасывает промелькнувшее гнусное подозрение.

«Что означают эти девяносто пять рублей? — снова и снова думал он. — Зачем, зачем было так поступать? Если была нужда, была крайность, почему не сказать прямо? Стеснялась? Да, конечно, понятно, меня не было, с Катей она не близка… но можно было написать мне. Разве когда-нибудь в чем-нибудь отказал бы я моей маленькой Наташе? Сделать что-нибудь для нее — да ведь это было бы счастье, величайшая моя радость! Ради нескольких рублей продавать билет, изобрести такую сложную комбинацию. Не проще ли откровенно прямо сказать?».

Ему припоминаются слова самой Наташи, сказанные когда-то: «Боже, как тяжело, должно быть, лгать, скрывать!».

«Что же, стало быть, это было признание? Но как живые видит он открытые, честные глаза, припоминает прочувствованный звук ее голоса. Нет, так не лгут. Она была искренна: она действительно, несомненно страдала от своей скрытности. Как же, значит, сильно было то, ради чего она несла эту муку! Где она теперь? Что с ней? Она умоляет, заклинает не искать, не писать ей, говорит, что материальной нужды терпеть не будет. Хорошо, я не буду писать, не подам вида, что знаю, где она, но разыскать ее надо. Анисья права, тысячу раз права: кто знает, что может случиться с ней? Где? С кем? У кого Наташа?» Тяжесть на душе растет, безысходное, непоправимое горе гнетет его.

Вздохом облегчения встретила Катя известие об уходе Наташи. Почти всю ночь не смыкала она сегодня глаз. Девушка прекрасно видела и понимала, что произошло накануне вечером между Димой и Наташей, она видела кольцо, узнала его. Но для нее не было сомнения, что Жлобин получил кольцо не от Наташи, что это слепой, роковой для нее случай. Своим развращенным ложью и вечными хитростями умом Катя давно прекрасно поняла ту драму, что разыгрывалась в бесхитростном, прямом сердце девушки со дня исчезновения билета: она знала силу любви, глубину ее натуры и на них строила весь свой план. Если Наташа даже догадается, в чем дело, то никогда в жизни ее не выдаст. И когда упали дивные косы, а через несколько дней, накануне Диминого приезда, исчезло и кольцо, Катя сообразила, какое из них сделано употребление, поняла и успокоилась: очевидно, пропажа билета возмещена. Однако Наташа, при своем неумении лгать, могла невольно проговориться, намекнуть Диме. И Катя приняла необходимые, по ее мнению, меры предосторожности: она сумела набросить на Наташу легкую тень в глазах брата, сделала два-три намека о непостоянстве и легкомыслии девушки, о ее якобы таинственных уходах. Пуще же всего боялась Катя их совместных разговоров, задушевных бесед с глазу на глаз и делала все от нее зависящее, чтобы помешать им. Вчерашний случай превзошел ее ожидания, но вместе с тем и встревожил. Настала решительная минута: что, если Наташа, не вынеся незаслуженного оскорбления, прямо, откровенно всё расскажет Диме? Всю ночь дрожала она от неизвестности. Но девушка ушла. Значит, между ней и Дмитрием произошел разговор, следовательно, Наташа не оправдалась и брат ничего не знает.

И вдруг перед величием этой души первый раз в жизни почувствовала себя Катя маленькой, ничтожной, мелкой, что-то зашевелилось в ее совести. Но ведь, может быть, все это и не так? Мало ли почему Наташа могла уехать? Оправдаться, все рассказать Дмитрию — и все-таки уехать. В сердце опять закралась тревога.

Но после утреннего чая брат, подойдя к ней, так ласково, так нежно обнял ее, что все сомнения мигом разлетелись.

— Катюша, моя милая, мой верный преданный друг, мой единственный друг! — с горечью проговорил он.

Жгучий стыд завладел Катей при звуке голоса этого доверчивого страдающего человека. Что-то похожее на раскаяние закопошилось в ней, и под наплывом этих ощущений, не смея поднять глаз, она нагнулась, порывисто поцеловала руку брата и поспешно вышла из комнаты.