С возвращением Дмитрия Андреевича Катя стала неузнаваемой: это была воплощенная заботливость, доброта и ласковость. Казалось, все мысли ее были исключительно обращены на брата. Подавались его любимые блюда, причем Катя всякий раз непременно подчеркивала это: «Сегодня, Дима, пирог с грибами, ведь ты его так любишь, правда?»
На столике около его постели все той же рукой сестры менялись свежие букеты, из буфета вытаскивалась банка варенья — с уверениями, что припрятана она была специально для него. Образ жизни девушки тоже резко изменился: вечера она проводила безотлучно дома и всецело завладевала каждой свободной минутой брата. Свои личные дела она устраивала в его отсутствие, в дообеденные часы: тут производились и приносились непрерывные покупки, появлялись новые свертки и картонки, писались и получались какие-то таинственные записочки.
Корреспонденция Дмитрия Андреевича находилась тоже под строгим непосредственным контролем Кати: она сама открывала двери почтальону, немедленно выходила в кухню при появлении там постороннего лица. Серо-синие конверты со штемпелями всяких магазинов почему-то пользовались ее особой антипатией, и, предполагая, вероятно, что ее нелюбовь к ним разделяется и братом, она в большинстве случаев уничтожала подобные неприятные послания.
Даже внешний облик девушки изменился: нарядные туалеты исчезли, уступив место скромным белым батистовым блузкам, прежнего всегдашнего шелеста шелковых юбок тоже не было, отчего походка Кати стала совершенно неслышной. Едва кончался обед, как она уже звала брата в сад или на веранду, брала его под руку и начинала свою беззаботную, игривую болтовню. Если при этом присутствовала Наташа, то на нее обращалось большое внимание: Катя, по взятой привычке, добродушно подтрунивала над ней, ерошила ее короткие волосики, всякий раз стараясь под видом шуточки задеть и уязвить девушку, покровительственно трепала ее по плечу, ласково обнимала за талию и заглядывала в глаза.
Наташа сильно страдала от всего этого, и нечто похожее на враждебное чувство зарождалось в такие минуты в ее никогда не знавшем злобы сердце. Ей была отвратительна эта комедия, она задыхалась от нее. Ни за что не могла девушка заставить себя шутить, смеяться. Чем оживленнее становилась Катя, чем больше удавалось ей развеселить Дмитрия Андреевича, тем безотраднее и тяжелее становилось на душе у Наташи. Подчас, не выдержав, она удалялась в дом, тогда между Дмитрием Андреевичем и сестрой начинался приблизительно следующий разговор.
— Ты видишь, Дима, — указывала она на уходившую. — Скажи, ну что могу я сделать при всем своем величайшем желании? С первого же дня твоего отъезда я старалась сойтись с ней, ласкала ее, посвящала ей все свое время: мне хотелось свято исполнить твою просьбу — стать ей настоящей сестрой. Что я ни делала, какие только струны ни затрагивала — ничего, кроме угрюмости и недоброжелательства, не встречала я с ее стороны.
— Но почему же? — недоумевал брат. — Ведь Наташа любила тебя. Разве ты не помнишь, как искренне восхищалась, пожалуй, даже преклонялась она пред тобой, как всегда ласкалась к тебе?
— Восхищалась — или делала вид? Ласкалась — но искренне ли? Да, Дима, при тебе все было иначе, но без тебя…
— Но Наташа слишком пряма и искренна, она не умеет лгать и притворяться, — горячо воскликнул Дмитрий Андреевич. Катя улыбнулась.
— Дай Бог, дай Бог!.. Знаешь, Дима, — после минутного молчания продолжала Катя, — я не стану передавать тебе всего — достаточно, что я это пережила, — одно только скажу: какая громадная ответственность — взять на свое попечение молодую девушку! Сколько внимания, наблюдения требует она, и все-таки разве можно поручиться, что от тебя ничто не укроется, что не явится вредное постороннее влияние, что смазливенькой девочке не вскружат голову какие-нибудь франтики-ухаживатели?
— Что хочешь ты сказать? На что намекаешь, Катя? — изменившись в лице, спросил Дмитрий.
— Ничего особенного, Дима. Отвечу совсем откровенно: я думаю, что Наташа немножко увлеклась. Вероятно, завелся маленький романчик. Отсюда ее исчезновения из дому за последнее время, растерянность, таинственность, скрытность какая-то, всякие причуды вроде стрижки волос…
— Ты знаешь наверняка или это одни предположения? — с побледневшими губами осведомился Дмитрий Андреевич.
— Ну, вот ты уже и волнуешься, а для меня это так тяжело, — ласково беря его за руку и заглядывая в глаза, говорила сестра. — Зачем только я сказала? Ради Бога, успокойся! Если мои предположения и справедливы, то ничего серьезного быть не может — детское увлечение, не больше. Наташа ведь такая впечатлительная, увлекающаяся, в ее возрасте это вполне естественно, — снисходительно объяснила она.
В душе Дмитрия Андреевича поднималось тоскливое, щемящее чувство.
«Боже, неужели это действительно возможно? Неужели взрослая Наташа не та, какой была в детстве? Как хорошо знал я в прежние годы это горячее, честное сердечко, такое отзывчивое, чуткое. Но, быть может, благодаря своей впечатлительности и увлеклось оно?»
При этой мысли горечь разливалась в его душе.
— Но лгать, притворяться?.. Нет, нет, этого быть не может! Никогда!.. Никогда!..
В такие минуты ему хотелось сейчас же, сию минуту увидеть Наташу, заглянуть в ее глаза, поговорить с ней по душе. Обычно он заставал ее тихо и одиноко сидящей в уголке большого дивана.
— Наташа, Натуся, что с тобой? — полный охватившего его теплого чувства, начинал Дмитрий Андреевич, беря ее за руку.
— Так, ничего, — тихо отвечала она.
— Ну посмотри же на меня, — просил он.
Честные ласковые глаза открыто поднимались на него, и в глубине их таилась большая тихая скорбь. Все сомнения исчезали от этого взгляда, сердце рвалось наружу, и поток горячих слов готов был сорваться с его губ, но на пороге, словно по какому-то волшебству, именно в такие мгновения появлялась Катя, спокойная, веселая.
— А, вы оба здесь? Вот и отлично, я новый номер журнала принесла, прелестные вещицы есть, например, это стихотворение. — И, не дожидаясь ни поощрений, ни просьб, Катя принималась за чтение.
Иногда — даже очень часто со времени возвращения Дмитрия Андреевича — приходили Страховы, начинались разговоры, шутки, декламации. А на сердце и у Наташи, и у Дмитрия Андреевича наслаивались как будто ничтожные, но болезненно пережитые впечатления, накипевшие и невыговоренные. Что-то серое, мутное заволакивало душу, отчего все кругом казалось словно потускневшим, затянутым какой-то печальной дымкой.
Анисья ходила в самом мрачном настроении. Горшки, кастрюли и кочерга имели полное основание жаловаться на жестокое, ничем не заслуженное ими обращение, поленья дров претерпевали тоже сильные столкновения с дверцей плиты: неодушевленные предметы расплачивались за те огорчения, которые причиняли старухе живые существа. Преданное сердце женщины страдало за ее любимцев, она чутьем понимала, видела своими любящими глазами, что и у Димы, и у Наташи тяжело на душе, не ускользала от нее неизвестно откуда появившаяся нежная внимательность Кати к брату, и злобное чувство овладевало старухой.
— У-у, змея подколодная! Ахтерка комедиантная! — мысленно наделяла она Катю нежными эпитетами. — Ишь, завертелась! Димочка то, Димочка сё. Глаза бесстыжие! Небось, чует, значит, кошка, чье сало съела. Юлит юла. Вывела бы я тебя на чистую воду, да уж больно к Митеньке жалость-то меня большая сосет, по ему, сердечному, душенька ноет. А евоное сердце чистое и во снах ейных обманов не чует. Хитра-а больно, ну да и на старуху бывает проруха.
Прошло уже более двух недель с возвращения Дмитрия Андреевича, когда в обычное течение жизни его домашних было внесено некоторое разнообразие: в город приехала столичная труппа с одной восходящей артисткой-звездой во главе. Об этом событии красноречиво свидетельствовали громадные заманчивые афиши, расклеенные на столбах и в окнах книжных магазинов. Все спешили приобрести билеты, и к вечеру в кассе было уже все распродано.
Прослышав о труппе и зная, какими страстными любительницами театра были Катя и Наташа, Дмитрий Андреевич еще утром, по пути в больницу, запасся литерной ложей, куда пригласил и обоих Страховых.
Настроение у всех было в этот день как будто лучше обыкновенного. На сей раз Катя, как прежде, шикарно разоделась: на ней было светло-желтое открытое платье с золотыми широкими прошивками, оттененное коричневым бархатом. С золотистой лентой в пышных темных волосах она была чрезвычайно эффектна и красива.
Хрупкая фигурка Наташи в скромном белом платьице, том самом, которое с таким радостным чувством готовила она к приезду Димы, представляла полную противоположность царственной осанке Кати. Она производила впечатление белоснежного лесного ландыша, сиявшего нежной, девственной чистотой, случайно занесенного в эту нарядную залу. Бинокли то и дело направлялись в сторону обеих девушек. Страховы вошли в ту минуту, когда поднимался занавес, и торопливо заняли свои места.
Интересная, наделавшая много шума пьеса с самого начала захватывала зрителей. Со свойственной ей впечатлительностью Наташа переживала завязывающуюся драму, она была вся внимание. Дмитрий Андреевич давно смотрел на девушку и не мог отвести от нее восхищенного, растроганного взгляда. Она порозовела от волнения, дивные глаза ее светились глубоким чувством и были полны мыслью.
Нежный овал детского личика в облаке мягких золотистых кудрей воплощал идеал чистой, свежей юности, подлинной грации. Девушка была волшебной, недосягаемой мечтой, воздушной, почти неземной.
Теплой лаской горели глаза Дмитрия Андреевича, следя за каждым движением, за малейшей переменой впечатления, отражавшейся на ее личике. Наташа почувствовала этот взгляд, и, повернув инстинктивно голову, встретилась глазами со взором Дмитрия Андреевича. И то, что прочла она в нем, пахнуло на нее таким счастьем, такой живой радостью, что целый поток света хлынул из ее глаз, она вся преобразилась, и блаженная сияющая улыбка озарила ее прелестное личико. Волна давно не испытанного горячего чувства нахлынула на сердце девушки. Она рванулась душой навстречу этому лучистому взгляду, которого ей так давно не хватало. Кругом точно все переродилось, зацвело, заискрилось — в ложе сидела опять прежняя веселая, жизнерадостная Наташа.
Первое действие окончилось. Наташа была словно завороженная. Очарование виденного одухотворялось и сливалось с только что пережитым личным ощущением. Ей не хотелось говорить, она сидела, углубленная в собственные чувства.
Раздался легкий стук в дверцу ложи, вслед за которым на пороге появилась франтоватая фигурка с лоснящимся лицом, моноклем в глазу, одетая в какой-то необыкновенно пестрый костюм.
— А, mon cher, сколько лет, сколько зим! — раздалась фатоватая нелепая речь Жлобина. — Enchante! В восторге! Наконец-то вижу вас, mon cher! Я просто в отчаянье приходил: верите ли, вот уже две недели каждый день собирался навестить вас, ma parole! Но это что-то фатальное, никак не вырваться. Понимаете ли, друг мой, на части рвут, положительно на части. — Вдруг, перебивая самого себя: — Mais mon Dieu, что я вижу? Я… я… ослеплен!.. Это какое-то неземное видение! C'est un rêve!.. Честное слово! Ma parole! — продолжал он, уже стоя возле Наташи. — Вы более чем обворожительны, мадемуазель Наташа. Очень, очень благоразумно, что вы воспользовались моим советом: этот лучистый ореол, эти волшебные кудри!.. Я мысленно у ваших ножек!.. Я очарован!.. я ослеплен!.. Я…
— Но, может быть, вы все же сохранили зрение настолько, чтобы узнать старых знакомых? — смеясь, прервала Катя. — Нас тут целых трое, которые не удостоились еще пожать вашу руку.
— Pardon! Тысяча извинений!.. Но, Боже, от одного очарования — к другому!.. — Теперь, уже пожав руки обоим Страховым, Жлобин остановился перед Катей. — Царица!.. Богиня!.. Положительно богиня!.. Я… — Может быть, вы и к моим ногам готовы упасть, — смеялась Катя. — Я хоть и царица, но милостивая, а потому садитесь-ка лучше на стул — право, это будет много удобнее, чем у наших ножек. Ну, как же вам нравится пьеса?
— Прелестна, очаровательна, — снова начал он со своих излюбленных выражений. — Да это вполне естественно, следовало ожидать. Charmant! Прелестно! Как, впрочем, и все, принадлежащее музе нашей знаменитой писательницы Самосуд-Кишковской. Это…
Громкий смех всех присутствующих прервал его.
— Я не понимаю, почему это кажется вам таким забавным? Я совершенно искренне, от души…
— Перепутали Гриневскую с Самосуд-Кишковской! — подхватила Анюта.
— Хе-хе-хе!.. В самом деле! Надо ж было так обмолвиться! — смущенно захихикал Жлобин. — Я почему-то всегда путаю этих двух дам, впрочем, не почему-то, ce n'est pas le vrai mot, а именно потому, что произведения их необыкновенно сложны: та же музыкальность слога, те же глубокие идеи, то же…
Смех еще неудержимее раздался кругом.
Жлобин, весь красный, обратился в один сплошной вопросительный знак.
— Но разве вы сами не находите сходства? — все еще не сдавался он. — И стиль… и…
— Громадное, громадное сходство! — хохотала Катя. — Но все же есть маленькая, совсем незначительная разница, Гриневская пишет пьесы, а Самокиш-Судковская — кстати, ее фамилия именно так произносится — пишет… картины, а главным образом иллюстрирует книги…
Пока шел этот разговор, Наташа, весело улыбаясь, глядела на Диму. Теперь, когда Жлобин, красный как помидор, в смущении крутил ус, девушка повернулась к Дмитрию Андреевичу, желая уловить впечатление, произведенное на него нелепыми словами, но, взглянув на Дмитрия, она испугалась. Лицо его, за секунду перед тем добродушно улыбавшееся, страшно побледнело, почти исказилось: глаза, словно пораженные появлением страшного призрака, остановились на одной точке. Наташа перевела взор по направлению его взгляда и чуть не вскрикнула от ужаса: на мизинце левой руки Жлобина, которой он смущенно покручивал ус, блестела ее брильянтовая звездочка.
Потрясение было так сильно, так неожиданно, что Наташе казалось, она готова лишиться сознания.
— Мне дурно, — едва слышно прошептала она. — Домой, ради Бога, домой.
Поднялся маленький переполох.
— Оставайтесь, пожалуйста, оставайтесь все на местах. Я отвезу Наташу, сдам ее на руки Анисье и, если все будет хорошо, вернусь за Катей. Наташа, очевидно, переволновалась: таких впечатлительных особ не следует возить на драму, — спокойно проговорил Дмитрий Андреевич, только смертельная бледность и дрожащие руки выдавали его волнение.
Наташа едва держалась на ногах, зубы стучали, как в лихорадке. Дмитрий Андреевич должен был крепко держать ее под руку, чтобы она не упала. Они сели на извозчика. Оба молчали, слишком потрясенные, чтобы найти слова.
На притихшей улице ясно раздавались стук колес да удары копыт по мостовой, и оба почему-то напряженно прислушивались к этому однообразному звуку. Молча вошли они в дом, и молча же довел и усадил Дмитрий Андреевич девушку на диван. После того он подошел к аптечному шкапику, достал бутылочку и, накапав в рюмку какого-то лекарства, поднес Наташе. Она покорно выпила. Затем он стал натирать ей эфиром лоб и виски.
— Лучше тебе? — глухим голосом спросил он.
— Да, лучше, спасибо.
— Теперь самое благоразумное — сейчас же лечь в постель и постараться заснуть.
С этими словами он направился к двери.
— Дима, — позвала его Наташа.
— Что тебе? — повернулся он.
— Дима, я не могу, чтобы ты так ушел, мне невыносимо тяжело… Дима, я ни в чем не виновата, уверяю тебя. Это случай, слепой, непостижимый случай, чья-нибудь неуместная шутка…
Горькая, болезненная усмешка скривила губы Дмитрия Андреевича.
— Случай?.. Неуместная шутка?.. Ну, а твои остриженные волосы — тоже случай?.. Тоже чья-нибудь нелепая шутка?
Наташа с ужасом смотрела на него, теперь только сообразив, как безжалостно группируются вокруг нее улики.
— Да, случай, и это случай! — болезненным воплем вырвалось из ее груди. — Клянусь тебе, Дима…
— Не клянись, — строго остановил он ее. — Не унижай себя еще и ложью, — проговорил задыхающимся голосом, и холодный, тяжелый взгляд его остановился на девушке.
— Я лгу?.. Тебе лгу?.. — с ужасом воскликнула Наташа. — Ты можешь такое предполагать?.. Ты мне не веришь?.. Ты думаешь… О, скажи, скажи, что думаешь ты?.. — Судорога сжимала ей горло.
— Я думаю, — медленно с безысходной тоской, звенящей в голосе, промолвил Дмитрий Андреевич, — что моя прежняя крупная, лучистая путеводная звездочка стала далекой, маленькой, тусклой…
И, не в силах сдерживать дольше душившее его волнение, он поспешно вышел из комнаты.
Прошло некоторое время, раздался стук отъезжающих дрожек, а Наташа, не шелохнувшись, стояла, словно окаменелая, на том самом месте, где оставил ее Дмитрий.
Ей казалось, будто что-то погасло, умерло в ней, рухнуло, отпало, и кругом все сразу потемнело. Она не плакала: то тяжелое, большое нечто, которое оборвалось в ней, придавило слезы, не давало им выхода. С мучительной ясностью стоял перед ней холодный, тяжелый взгляд тех глаз, в которых с того дня, как помнит себя, она привыкла видеть ласку, поддержку, поощрение. И свет в этих глазах потух. Тьма кромешная, тьма кругом… В ушах звучит, мучительно отдаваясь в самом сокровенном уголке сердца, полный страдания, прерывающийся голос: «Моя путеводная звездочка стала далекой, маленькой, тусклой… Тусклой… Тусклой…» — дрожит болезненным отголоском и отдается десятки раз во всем существе девушки. Ей кажется, что она умерла.
Мало-помалу оцепенение проходит. Безотрадная действительность рисуется в настоящих жизненных красках. Но слез всё нет. Сухие горящие глазасмотрят пристально, почти не мигая. И в третий раз за это короткое время громадная мучительная борьба происходит в душе девушки. Она должна, во что бы то ни стало должна оправдаться в глазах Димы. Потерять его доверие, его уважение… Ведь это хуже смерти. Нет, она больше не пощадит Катю, она всю правду скажет Диме. Что для нее Катя? Ее злейший враг, источник всех пережитых ею страданий. Довольно! Пусть Дмитрий узнает, что сестра его двуличная, что обманывает она его на каждом шагу, никого не любит, кроме себя, что ради своей прихоти она не остановится перед преступлением, да, преступлением, что она украла из стола процентный билет. Пусть все, все знают, ей больше Кати не жаль…
Чтобы все узнали, что Катя Сольская, родная сестра доктора Сольского, воровка? Чтобы с его именем связывали позорную историю? Это безумие! Никогда Наташа этого не допустит! Конечно, никто не узнает, она погорячилась, только Диме, одному Диме скажет она всю правду, только ему…
«Боже, Боже! Да ведь сам-то он не вынесет, не переживет этого: сестра — преступница, сестра — воровка… Это убьет его, и я, Наташа, которая любит его больше жизни, — я нанесу ему этот удар?.. Так что же делать? Как объяснить Диме, что я ни в чем, ни в чем перед ним не виновата, что сама судьба против меня? Ведь он не поверит, не поверит…»
Наташа задыхается от этой мысли. Никогда в жизни не лгала она, никогда не приходило ей в голову, что ей могут не верить. «Сказать правду» — этими двумя словами до сих пор, казалось ей, можно было уладить всякое сомнение, всякое недоразумение. Но Дима не верит. Сознание своего бессилия убивает ее. Значит, что бы она ни сказала, он не поверит. И опять стоит перед ней врезавшийся в душу, впервые только что виденный холодный, недоверчивый, презрительный, тяжелый взгляд Дмитрия Андреевича. Заговорить с ним, показать всю боль, все неисцелимое горе своей души — и получить в ответ опять такой взгляд?.. Нет, этого она не перенесет.
Внезапно зарождается и крепнет решение: «Уйти теперь же, сегодня же!» Она напишет Диме, скажет всё, что вправе сказать, а если он не поверит… она по крайней мере хоть не увидит этого страшного взгляда.
Наташа решилась окончательно. Перо быстро ходит в ее дрожащей руке.
«Дима, ты не поверил мне, не поверишь, вероятно, и этим строкам. Я ничего не могу опровергнуть, я могу только просить: не думай обо мне дурно. Почувствовать еще раз твое недоверие, услыхать снова твой голос, звучащий так, как сегодня, вынести на себе вместо обычного, прежнего, теплого, ласкового взгляда сегодняшний тяжелый, холодный — больно сказать, — презрительный взгляд, от которого что-то словно умерло в душе моей. Нет, вторично я не вынесу этого. Я уезжаю, Дима, это единственный выход… исполни мою горячую просьбу, если не ради той Наташи, какой считаешь меня теперь, то во имя прошлого, в память моей дорогой матери: не ищи меня, не пиши мне. Даю тебе слово, материально я ни в чем нуждаться не буду, не тревожься с этой стороны. Помни, твердо помни, что я сказала: еще раз тебя сегодняшнего, нового, я не вынесу, клянусь тебе, не переживу. Знаю, ты добр, великодушен, ты сможешь найти в себе силы простить, забыть, но я ни прощения, ни забвения не хочу, они выше моих сил. Я могу снова увидеть только прежнего Диму, безгранично верящего мне и в меня. Ищи же меня, напиши мне только в том случае, если снова поверишь, но факты неопровержимы, и чудес… — увы! — не бывает.
Еще два слова скажу я тебе: клянусь, я хотела устроить все как можно лучше, я об одном только думала: чтобы ты не страдал, — и невольно сама же причинила тебе боль. Я бессильна облегчить твое горе, я не могу, не смею ничего сказать. А мне так тяжело! Если можешь, почувствуй, пойми… Но ты сказал, что твоя звездочка померкла…
Окончив письмо, девушка, не перечитывая его, запечатала конверт, надписала адрес и положила пакет на видном месте стола. Неподвижно простояла Наташа минуту, держась за голову, словно желая этим движением собрать расплывающиеся мысли, затем стала быстро складывать необходимейшие вещи. С ними был положен портрет Дмитрия Андреевича, подаренный им накануне отъезда за границу. Она открыла левый ящик письменного стола. На первом плане лежали составленные из разнородных купюр сто пять рублей, добытых ценой таких громадных и бесплодных жертв: пропавший билет не заменен, нет дорогой путеводной звездочки — кольца, а с ней потух и свет в душе самой Наташи, мрак безысходный царит. Еще неизвестно, что подумает Дима, как объяснит себе исчезновение билета. Новый, еще не испытанный ужас охватывает девушку. Дожить и до такого подозрения?.. Уйти, скорей, скорей, да и пора, иначе можно опоздать на поезд.
Но из этих злосчастных денег ей необходимо взять на дорогу, ведь у нее ни копейки! Дрожащей рукой вынимает Наташа десятирублевую бумажку, поспешно закрывает замок и кладет ключи на стол рядом с письмом. Торопливо снимает она свое белое платье, с которым когда-то было связано столько светлых надежд, и бросает его на диван: она не возьмет его и никогда ни за что не наденет снова. На ней повседневное черное платьице и шляпа, пальто тоже надето. Все готово.
Держа в руке чемоданчик, девушка останавливается у порога и в последний раз окидывает взглядом всякий предмет, прощается с каждой дорогой вещью, принадлежностью его, Диминого, кабинета. Словно железным обручем сдавлена душа, а слез нет, ни одна не катится из глаз. Внутри будто застыло, закаменело все. Осторожно минует она гостиную, входит в столовую, беззвучно открывает дверь на веранду и выходит в сад.
Тихо и совсем темно. В небе ни звездочки. Лишь всмотревшись пристально, можно различить силуэты мирно дремлющих кустов и деревьев. Аромат распустившейся сирени властно царит в воздухе, наполняя ночную тишину своим опьяняющим благоуханием. И этот знакомый запах пробуждает в душе Наташи что-то дорогое, задремавшее в ней. Девушка направилась прямо к скамье, скрытой под еще гуще разросшимися за последний год кустами сирени. Рука невольно потянулась вверх и сорвала ветку ярко-белых цветов. На минуту Наташа опустилась на скамью. Теперь она сидела лицом к дому, и ей бросилось в глаза крайнее, освещенное окно: то было окно комнаты Дмитрия. Ее неудержимо потянуло поближе к этому заветному окошку, и она остановилась в нескольких шагах от него.
Дмитрий Андреевич сидел неподвижно в кресле, уныло опершись головой о правую руку. Лицо было бледно, какие-то тени легли на него, около рта образовалась глубокая горькая складка. Скорбно смотрели обыкновенно жизнерадостные, светящиеся глаза. На всем лице, на всей его фигуре лежала печать такого громадного горя, что сердце Наташи болезненно дрогнуло при виде этой безысходной печали. Она рванулась к нему, хотела окликнуть… но громадным усилием воли сдержала свой порыв: «К чему? Ведь не поверит, не может поверить. Только еще тяжелей станет обоим…» И, собрав все мужество, все силы, которые, чувствовала она, готовы ее покинуть, девушка почти бегом направилась к калитке. Тем же шагом, словно опасаясь погони, шла она и по улице. Но кругом царила полная тишина, только вдали дребезжали дрожки пустого извозчика, едущего ей навстречу. Наташа села на него и минут через десять была на вокзале.