«Повесть о Царьграде» завершается несколько глухим предостережением:

Но так знай, окаянный [Магмет-салтан], что если свершилось все, предвещанное Мефодием Патарским и Львом Премудрым и знамениями о городе этом, то и последующее не минует, но также совершится.

У Нестора-Искандера следует продолжение, которое Иван Пересветов пропустил: «Пишется ведь: „Русый же род с прежде создавшими город этот всех измаилтян победят и Седьмохолмый приимут с теми, кому принадлежит он искони по закону, и в нем воцарятся, и удержат Седьмохолмый русы…“» Предсказания, которые упоминает и Нестор-Искандер, и Иван Семенович Пересветов, ни в исходной «Повести», ни в ее переделке не приводятся. Между тем они довольно любопытны.

Согласно сообщению одного из участников взятия Константинополя, турка Коджиа-Еффенди, у греков существовало предание: Седьмохолмый падет, если неприятельский флот «переплывет сушу». Осада столицы Византии турками в 1453 году, действительно, завершилась тем, что Мехмед II приказал проложить через перешеек, отделявший Золотой Рог[122] от Босфора, деревянный настил и ночью перетащил по нему 18 кораблей своей флотилии. Греки сдались, увидев утром турецкий флот в своем заливе… Вместе с тем считалось, что Константинополь недолго пробудет в руках неприятеля. В «Предсказании», приписываемом византийскому императору Льву VII Мудрому (886–911), имелось упоминание о «роде русых» или «русских», который придет после завоевания Константинополя измаильтянами и вместе с прежними правителями якобы освободит Царьград от безбожных врагов. Ему вторило пророчество, записанное, по преданию, некими мудрецами на крышке гробницы Константина Великого. По всем этим «предвещаниям», люди «от рода русского» должны были освободить христианскую столицу и взять ее под свою защиту. Своеобразным воплощением этих предсказаний был, как мы помним, фантастический рассказ первых древнерусских летописцев о сдаче Царьграда Вещему Олегу, когда тот якобы подошел к столице Византии на кораблях со стороны суши. Да и первые слова договора Олега с греками — «мы от рода русского» — невольно отсылали читателей к тем же «предвещаниям».

Знал ли об этом Иван Пересветов либо просто повторил Нестора-Искандера, мы, видимо, никогда не узнаем. Главное, однако, в другом. Здесь в неявном виде присутствует уже знакомая нам идея: центр христианского мира, по мнению Нестора-Искандера — а за ним и Ивана Пересветова (независимо от того, понимал ли это он сам), перешел из Константинополя в Москву. Непонятно, однако, Второй Рим — Константинополь — Пересветов признавал наследником Рима или Иерусалима. Судя по тому, что в «Сказании о книгах» дважды в одном ряду упоминаются Константинополь и Иерусалим (куда, в частности, Господь собирается вернуть Свое милосердие), он, видимо, был сторонником идеи «Москва — Новый Иерусалим». Пересветову, судя по всему, были ближе мысли Илариона, чем Филофея…

В то же время Пересветов неоднократно повторял, что Иван Грозный укрепил в своем царстве христианскую веру. Этого, однако, оказывается недостаточно. Прикрываясь именем Петра Волосского (который якобы, в свою очередь, ссылался на то, что пишут «мудрые философы и докторы о благоверном царе и великом князе всея Руси Иване Васильевиче»), Иван Пересветов высказывает надежду, что тот будет «мудр и введет правду в свое царство». Пока же ее, очевидно, на Руси нет.

Эта мысль находит подтверждение в «Большой челобитной». Пересветов воспроизводит в ней диалог, который якобы состоялся между Петром Рарешем и служащим у него «москвитиным» Васькой Мерцаловым[123]. На вопрос Петра: «Сильно и прославленно и всем богато царство Московское, а есть ли в этом царстве правда?» — тот ответил: «Вера, государь, там христианская добра, во всем совершенна, и красота церковная велика, а правды нет». «Тогда Петр, молдавский воевода, заплакал и так сказал: „Коли правды нет, так и ничего нет“».

Остается только понять, что такое правда, о которой пишет Иван Пересветов, чем она отличается от веры и почему важнее нее.

У историков и литературоведов, занимавшихся творчеством Пересветова, судя по всему, смысл словосочетания христианская вера в его произведениях никаких сомнений не вызывал. Поэтому ему просто не уделяли внимания. Зато значению пересветовского слова правда посвящены десятки, если не сотни страниц.

Что же такое правда Ивана Пересветова?

Большинство исследователей пытались разобраться в этом вопросе, рассматривая данное понятие как преимущественно светское.

Так, еще в 1916 году Владимир Евграфович Вальденберг (1871–1940) определил «правду», о которой писал Пересветов, как «закон христианский». А вот «неправда», по Пересветову, якобы была результатом ограничения царской власти: «Все сочинения Пересветова тесно связаны единством мысли, выражающей одну идею: России нужна государственная власть, которая безраздельно должна находиться в руках царя». Вопреки этому мнению, через много десятилетий Д. Н. Альшиц, однако, пришел к противоположному выводу: под «неправдой» Пересветов будто бы видел чрезмерное усиление власти. Оба мнения основываются преимущественно на «общем впечатлении» от чтения сочинений Ивана Пересветова, но вряд ли могут найти в них достаточные основания.

В советское время при объяснении, что скрывается под словом правда у Ивана Пересветова, историки, литературоведы и юристы по понятным причинам старались исходить преимущественно из «классовых позиций» автора, хотя и признавали, что Пересветов придавал своим рассуждениям религиозную форму, характерную для всех древнерусских «книжников» XVI века. Приведем некоторые из предложенных объяснений этого понятия у Пересветова.

А. А. Зимин высказал сразу несколько соображений по этому поводу. С одной стороны, считал он, введение правды на Руси для Пересветова значило осуществление «общественно-политических реформ по турецкому „образцу“». С другой — он полагал, что «у Пересветова… „правда“ представляет собой политическую конкретизацию христианского вероучения, понятого в духе реформационных учений середины XVI в.». С третьей стороны, историк настаивал на том, что пересветовская правда сводилась к «совокупности общественных преобразований», результатом которых должен был стать «справедливый государственный строй», который давал бы дворянам возможность полностью осуществить их требования. Наконец, предлагалось также «общее понятие» Пересветова о правде: тот якобы имел в виду «определенные нормы общественного порядка».

Д. С. Лихачев полагал, что правда Пересветова была направлена в основном «на укрепление позиций служилого дворянства и против боярства» и сводилась к «справедливости».

Для философа и историка Александра Фазлаевича Замалеева «истинная вера — это „правда“», причем «идя по… пути признания первенства „правды“ над верой, Пересветов доходил до крайних границ отрицания веры». Почему это происходило, исследователь не пояснил.

По мнению историка Андрея Львовича Юрганова (которое вскоре он изменил и к которому больше не возвращался), русское средневековое общество под словом правда изредка понимало истину, а чаще — «справедливость, в самом широком смысле». При этом, подчеркивал исследователь, «понимание „правды“ средневековыми людьми связано было со стариной, традиционными установками». По словам А. Л. Юрганова, «Пересветов не изобретал своей правды. Она для него — государство и правый суд, но не только; справедливость и божьи заповеди, но не только. Правда — это все вместе; космический миропорядок, гармония внешнего мира».

Близкой точки зрения придерживается еще один современный исследователь творчества Пересветова, специалист по истории России XVI века Константин Юрьевич Ерусалимский. Он полагает, что у понятия правда в сочинениях И. Пересветова было «узкое контекстное значение»: оно, будучи совокупностью «божьих заповедей и церковных правил», «коррелирует с „праведным судом“, справедливыми судьями, верностью крестному целованию», «даже пошлина за призыв в суд свидетеля — тоже „правда“». В самом общем виде для Пересветова правда якобы представляет «космический миропорядок, гармонию внешнего мира». При этом историк выразил недоумение: как могло случиться, «что автор признает в Христе высшую правду и при этом обнаруживает „неправду“ в „вере християнской“»?

Несколько особняком в этом ряду стоят выводы литературоведа Андрея Витальевича Каравашкина (1964–2021). Он полагал, что «„правду“ надо понимать в данном случае не как „идею соразмерности наград и наказаний“, не как синоним „общественных преобразований“, политических реформ <…> а как совокупность Божьих заповедей, как норму жизни, имеющей единственный Божественный источник». «„Правда“ Пересветова, — писал он, — представляет собой высшую Справедливость, полное выражение Божественной истины, которая дана в заповедях и нормах жизни, предназначенных для практической реализации». При этом, подчеркивал исследователь, «в некотором роде „правда“ для Пересветова первична» и «является предпосылкой истинной „веры“». В то же время А. В. Каравашкин выделял еще некую особую «„правду“ Магмета-салтана», которая была «недостаточна и угодна Богу лишь как поучение для христиан». Эта «турецкая „правда“» якобы не распространялась на «подчиненные туркам народы».

Различия в понимании того, что имел в виду Иван Пересветов, когда говорил о правде, определялись, судя по всему, взглядами самих исследователей. Они прежде всего старались «вписать» это понятие в собственные представления о том, что тот «должен был хотеть сказать».

***

Попытаемся и мы разобраться в том, почему для Пересветова правда была столь значимой и почему она для него была «выше» веры. При этом постараемся максимально использовать тексты самого Ивана Семеновича Пересветова.

Прежде всего, обращает на себя внимание, что он неоднократно в нескольких сочинениях и в разных вариантах повторяет: «Правда Богу сердечная радость», «Бог любит правду силнее всего». Всего подобные словосочетания встречаются у Пересветова около сорока раз. Мало того, в «Большой челобитной» устами Петра, «волоского воеводы», он прямо говорит: «Бог не веру любит — правду». Это, однако, вовсе не означает, что Бог, по мнению Пересветова, вовсе не любит веру. Напротив, «вера христианская Богу люба, она всех вер лучше, Бог ее любит». Просто Он ее любит меньше правды. «Истинная правда», по определению самого Ивана Пересветова, — «Христос, Бог наш, Сын Бога возлюбленный», «и оставил Он нам Евангелие — правду». Евангелием Он, «любя веру христианскую больше всех других вер, указал путь в Царство небесное». Новым Заветом христианам указан путь к спасению: «Они же <…> познают правду, что правда Богу любовь и сердечная радость. Они же, как от сна, проснутся и покаются лукавству своему и возьмутся за вечную правду и утешат Бога сердечною радостью. В силе Божии и правда силнее всего».

Так, почему же, по мнению Ивана Пересветова, Бог правду предпочитает вере?

Ответ на этот вопрос, возможно, кроется в одном сюжете, изложенном в «Сказании о книгах». Там, как мы помним, рассказывается о том, что, прочитав «греческие книги» и поняв, что в них «много правды», Магмет-салтан впал в «великое сумнение»: он решил принять христианскую веру. Когда он заявил своим приближенным: «Я христианскую веру приму — и буду самому Господу небесному угодник», — те его отговорили, сказав, что если бы эту веру любил Господь, Он не выдал бы греков туркам. Тем самым они Магмета «с пути божественного совратили», но он продолжал до конца жизни мыслить о вере христианской.

Что же было не так с греческой верой?

В другом месте Иван Пересветов объясняет это так. Господь якобы Сам сказал, что завоевание Византии турками не является «поруганием», поскольку те были «неверными». А вот греки «Меня познали, Бога своего, и веру христианскую возлюбили», но ни в чем не придерживались Божьей воли и заповедей Его не послушали. Приходя в церковь, они кланялись «аки трава от ветра» (помните, как Серапион Владимирский призывал своих слушателей: «умоляю вас, покайтесь в прежнем безумье, перестаньте быть тростником, колеблемым ветром»), а к Богу сердца своего не обращали и «роптанием и суетными беседами» сопровождали божественные обряды. Этим они и прогневили Бога. Это было Ему «лютее и мерзостнейшее» всего.

Другими словами, греки, будучи христианами, лишь формально исполняли церковные обряды, но на самом деле искренне не уверовали. К тому же вся жизнь Греческого царства нарушала божественные законы. За это и наказал Всевышний Византию нашествием иноплеменников.

Оказывается, можно быть крещеным, но на самом деле неверующим — как греки. А можно быть нехристем, но искренне верить в Бога и совершать деяния, угодные Ему, доставляя тем самым «Господу сердечную радость» — как Магмет-салтан.

Все это, судя по всему, дает основания понимать в пересветовских текстах слово правда как «уверенность в невидимом» (Евр 11: 1) — то, что на современном языке принято называть верой: «ибо невидимое видим мы верою», как писал епископ Феодорит Кирский (386–458). Что же касается значения, в котором Иван Пересветов употребляет слово вера, то под ним имеется в виду конфессиональная принадлежность и обрядовая сторона православия.

При таком понимании становится ясным противопоставление Пересветовым правды и веры. По его мнению, главное — искренне верить: это гораздо важнее соблюдения формальных действий, включая крещение и причастие. Вот почему «Бог не веру любит, — правду», хоть и любит Он веру христианскую, которая «всех вер лучше». Тогда становятся ясными и заключительные слова «Сказания о Магмет-салтане», повторенные в «Большой челобитной»: «если бы к той правде турской да вера христианская, то с ними бы ангелы беседовали». Трудно заставить крещеных, но не «крепких в вере» христиан искренне верить — это возможно сделать только с помощью царской «грозы». Зато сто́ит крестить искренне уверовавших и правильно поступающих нехристей — и они станут праведниками, с которыми будут беседовать ангелы.

Наконец, если мы правильно поняли значение слов правда и вера в произведениях Ивана Пересветова, становится понятен и его призыв, обращенный к Ивану Грозному. Тот уже укрепил веру в своем царстве — недаром «с великим чувством говорит Петр, молдавский воевода, о вере христианской царства русского». Теперь же здесь необходимо ввести правду, которой в царстве Ивана пока нет, — а «коли правды нет, так и ничего нет». Это тем более необходимо, что на Русь возложена, как считал, очевидно, не один Иван Пересветов, миссия спасения человечества в конце времен — идея, которая восходит еще к «Слову о законе и благодати» будущего митрополита Илариона.

***

Итак, сочинения Ивана Семеновича Пересветова дают нам достаточно полное представление, о чем думал и что чувствовал человек «среднего класса» в Московском царстве XVI века. Пред нами вовсе не холоп, возомнивший себя великим реформатором и дающий ценные руководящие указания представителю высшей светской власти. Это царский холоп, находящийся в довольно бедственном положении. Вот он и размышляет, как бы это свое нынешнее тяжелое состояние исправить и что для этого, по его мнению, необходимо. При этом он прикрывается «авторитетами», ссылаясь на мысли и дела, якобы высказанные и совершенные то «Магмет-салтаном», то «Петром, волосским воеводой», то какими-то неизвестными «докторами и философами латинскими». Свои рассуждения он подкрепляет мессианской идеей Московского царства: теперь, после падения Царьграда, оно одно отвечает за весь православный мир и его спасение. Это не какая-то фантастическая «утопия». Он искренне верит в то, что московский государь должен и способен исправить сложившееся положение дел в его царстве — в полном соответствии с тем, что ему предназначено Богом и что остро необходимо в «последние времена». В своих рассуждениях он продолжает и развивает мысли, высказывавшиеся и Иларионом, и Филофеем, и Афанасием Никитиным, — возможно, даже не подозревая об их существовании. И это ставит Ивана Семеновича Пересветова в один ряд с другими интеллектуалами древней Руси, хотя сам он, судя по всему, вовсе не считал себя мыслителем.

Однако Иван Пересветов не ограничивается сугубо личными интересами. Важнейшей идеей, сформулированной им, является мысль о том, что искренняя вера в Бога (то, что наш автор называет «правдой») важнее того, к какой конфессии принадлежит верующий и какие обряды он соблюдает (то, что он называет «верой»). В какой-то степени это сближает Ивана Пересветова с Афанасием Никитиным. Тот, как мы помним, тоже считал, что Бог един для всех, кто верит в Него, — независимо от вероисповедания. Хотя и для того и для другого автора православие — лучшая из вер. У Пересветова эта тема получает новый поворот: даже в рамках одной конфессии искренняя вера важнее точного соблюдения обрядов. Этой идее, судя по всему, современники Ивана Семеновича придавали особое значение. Проблема того, что сейчас называют обрядоверием, была для Руси не нова. Многие проповедники сетовали на то, что прихожане в церкви не всегда ведут себя подобающим образом: разговаривают во время службы, ходят и даже смеются. Однако мало кто обращал внимание на то, что внутреннее общение человека с Богом гораздо важнее формального соблюдения обрядовой стороны богослужения. В XVI веке эта проблема, судя по всему, стала все больше занимать мыслящих людей.

Так, Андрей Михайлович Курбский[124] приводил притчу, которую записал Вассиан Муромцев[125] со слов Максима Грека[126] о блаженном Августине[127]. Тот якобы во время плавания из-за шторма вынужден был пристать к какому-то острову. Здесь он познакомился с неким пустынником. На вопрос, как он молится, тот «начал произносить молитву „Отче наш“, Господним учеником преданную, и иные краткие молитвы, но совершенно неискусно и неправильно». Святитель, хоть и «подивился любви его к Богу и терпению», научил пустынника молиться правильно, после чего с чувством исполненного долга продолжил свое плавание. Однако вскоре корабельщики увидели человека, который приближался к судну, «аки птица скоропарящая, или стрела стреленная от лука пресилных мышцей». То был тот самый пустынник. Он сидел на одной поле́ ризы, подаренной ему Августином, а другую использовал как парус. Пустынник, оказывается, забыл, как надо молиться, и хотел, чтобы святитель еще раз научил его правильной молитве. На это Августин ответил, что недостоин даже смотреть в святое лицо пустынника, не говоря уже о том, чтобы его, «ангела Божия», учить. Другими словами, даже не зная верных молитв, этот пустынник уже стал святым. Впрочем, Августин все-таки еще раз повторил ему, ка́к следует молиться.

Мысль о том, что важнее: искренняя вера или точное соблюдений обрядов, еще долго будет беспокоить умы. Однако в XVII веке именно формальные вопросы совершения церковных служб окажутся в центре внимания «ревнителей древлего благочестия». Борьба против светского и церковного «нестроения» постепенно вылилась в споры о том, как исправить богослужение, дабы в церквах не «чинился мятеж и соблазн и нарушение нашея святые и православные христианския непорочные веры». Внешним проявлением споров об этом «никонианцев» и староверов стали вопросы о том, следует ли креститься двоеперстием или троеперстием, в каком направлении должны двигаться молящиеся во время крестного хода — посолонь или противусолонь, каково должно быть число поклонов при совершении некоторых ритуалов, должно ли соблюдаться в церковных службах единогласие или возможно многогласие и т. п. В этом и те и другие видели проявление истинной веры и готовы были считать своих оппонентов еретиками и служителями Антихриста, не обращая внимания на то, что обе противостоящие стороны поклоняются одному и тому же Богу.

Тем не менее проблема соотношения искренней веры, которую Иван Пересветов называл правдой, и точного формального соблюдения церковных обрядов не теряла своей актуальности и в последующие столетия. В 1886 году Л. Н. Толстой в притче «Трое вас и трое нас» в несколько измененном виде еще раз воспроизвел историю, рассказанную в свое время Андреем Курбским. В его изложении она выглядела так. Какой-то архиерей во время плавания из Архангельска на Соловки причалил к безымянному островку. Там он встретил трех старцев, которые молились, обращаясь к Троице: «Трое вас, трое нас, помилуй нас!» Архиерей, чувствуя свое превосходство, научил их правильной молитве Господней и отплыл. Наутро, однако, его корабль догнали прибежавшие пешком по воде старцы. Они, оказывается, забыли, как надо молиться, и просили епископа повторить правильную молитву. Тот же, устыдившись их святости, ответил: «Доходна до Бога и ваша молитва, старцы Божии. Не мне вас учить». Он-то знает, как правильно молиться, однако ходить по воде аки посуху, подобно этим святым (а хождение по водам — явный признак святости), так и не удостоился… Очевидно, во времена Л. Н. Толстого проблема соотношения «правильной молитвы» и искренней веры в Бога оставалась столь же важной, как и во времена Ивана Пересветова.

Впрочем, до сих пор многие люди, считающие себя православными христианами, относятся к соблюдению церковных обрядов — без осмысления их содержания и знания основ православной веры, не говоря уже о стремлении соблюдать все христианские заповеди в своей жизни, — как к основному средству спасения. И это несмотря на то что Русская православная церковь официально осуждает такое «обрядоверие». Оно считается грехом «неадекватного восприятия учения Церкви» и рассматривается как распространенное в среде «церковного народа» явление, которое «влечет за собой суеверие, законничество, гордость, разделение». Однако, как показывает практика, порицание это в значительной степени носит формальный характер: многие служители церкви фактически поощряют подобное «фарисейство». Обрядоверие продолжает оставаться одним из пороков современной церковной жизни России.

Так что мысли Ивана Пересветова по поводу того, что важнее: «правда» или «вера», не теряют своей актуальности и по сей день.