По мнению Серапиона, приближение конца сорокалетнего срока требует незамедлительного отступления от всех непотребств, которые совершались до того на Руской земле. Иначе народ, населяющий ее, будет проклят Господом и не войдет в Царство Небесное: «Принеси в жертву Богу хвалу и воздай Всевышнему обеты твои, и призови Меня в день скорби; Я избавлю тебя, и ты прославишь Меня» (Пс 49: 14–15). Пока же, по мнению Серапиона, его паства порочна. Несмотря на все грозные знамения, она так и не отказалась от неправедной жизни и не покаялась. И вот результат: нашествие, последнее предупреждение…

Единственный выход, который видит проповедник, — возврат к жизни по божественным заветам. И продолжает:

Если же в чем совратимся, опять к покаянью прибегнем, любовь к Богу проявим, слезы прольем, милостыню нищим по силе сотворим, если сможете бедным помочь — от бед избавляйте. Если не станем такими — гнев Божий будет на нас; а всегда пребывая в любви, спокойно мы заживем!

Серапион ссылается на библейскую историю Ниневии (Ион 3). Господь хотел уничтожить этот процветающий город за то, что он был полон беззакония. Жители же Ниневии, узнав об этом от пророка Ионы,

не медля, тотчас отошли от грехов своих и каждый — от бесчестной стези своей, поборов свои беззаконья раскаяньем, и постом, и молитвой, и плачем, — от стариков и до юных, до самых младенцев, которых на три дня от молока отлучили, даже и до скота: и коням, и скотине всей пост сотворили. Так умолили Господа, от казни его освободившись, Божию ярость переменили на милость — и погибель избыли <…> Бог, увидев в сердцах их истинное покаянье, увидев, что каждый из них отошел от своего зла и делом, и мыслью, — милость несчастным явил.

Вот пример, достойный подражания!

Еще одним образцом для христиан, как это ни покажется странным, по мнению Серапиона, могут стать сами захватчики. На это обратил внимание еще известный русский литературовед Александр Николаевич Пыпин (1833–1904): «Как ни проклинали татар за их свирепые опустошения, даже в первое время ига признавали в татарах известные добродетели в их собственном быту. Сам Серапион ставит их в пример своим слушателям». С этим наблюдением соглашаются немецкий славист и богослов Герхард Подскальски (1937–2017) и В. Н. Рудаков.

Действительно, с одной стороны, Серапион описывает страшные беды, принесенные на Русь «немилостивым народом». По словам проповедника, отряды ордынцев:

— разорили и опустошили землю,

— многих братьев, жен и детей увели в плен,

— все города и землю пленили,

— церкви святые разорили,

— тела преподобных монахов бросили птицам на съедение,

— осквернили священные сосуды, честные кресты и святые книги,

— затоптали святые места,

— «кровью отцов и братьев наших, будто водой в изобилье, насытили землю»,

— убили церковных иерархов («святители стали пищей меча»),

— над матерями и сестрами нашими надругались,

— поработили оставшихся в живых,

— обложили их тяжкими данями.

Они — «народ немилостивый, народ лютый, народ, не щадящий красоты юных, немощи старых, младенчества детей». Из-за них «поля наши сорной травой поросли, и величие наше унизилось, великолепие наше сгинуло, богатство наше стало добычей врага, труд наш неверным достался в корысть, земля наша попала во власть иноземцам <…> сила наших князей и воевод исчезла, воины наши, страха исполнясь, бежали».

Однако, с другой стороны, эти «язычники, Божьего закона не знающие»:

— не убивают своих единоверцев,

— не грабят их,

— не обвиняют,

— не клевещут,

— не крадут,

— не зарятся на чужое,

— не продают своих братьев в рабство,

— если кого-то постигнет беда, выкупают его и дают ему на жизнь,

— а то, что найдут на торгу, всем покажут.

В отличие от них, продолжает Серапион,

мы, считая себя православными, во имя Божье крещенными и заповедь Божию зная, неправды всегда преисполнены и зависти, и немилосердья: братьев своих мы грабим и убиваем, язычникам их продаем; доносам, завистью, если бы можно, так съели б друг друга <…> Вельможа или простой человек — каждый добычи желает, ищет, как бы обидеть кого. Окаянный, кого поедаешь?! Не такого ли человека, как сам ты? Не зверь он и не иноверец. Зачем же ты плач и проклятье на себя навлекаешь? Или бессмертен ты? Или не ждешь ни Божьего суда, ни воздаянья каждому по делам его? Ибо, от сна пробудясь, не на молитву ты ум направляешь, а как бы кого озлобить и ложью кого пересилить.

Так что ордынцы выступают у Серапиона в двух качествах: и как исполнители кары Господней за людские грехи — и одновременно как те, кто может обратить христиан «на путь истинный» в преддверии Страшного суда.

К подобной мысли через два с половиной века придет Иван Семенович Пересветов (середина — вторая половина XVI века), рассуждая по поводу захвата Константинополя войсками Мехмеда II Завоевателя. Был ли Пересветов знаком с проповедями Серапиона Владимирского, либо это, как говорится, витало в воздухе, неизвестно. Но само совпадение размышлений владимирского епископа и царского холопа, разделенных столетиями, весьма интересно.

***

Итак, близится конец света. Как полагает Серапион, до него остались считаные годы. Нашествие «поганых» еще раз должно послужить напоминанием (возможно, последним!) о необходимости исправления сложившегося положения дел. Однако Серапион не видит, чтобы его духовные чада отказались от «дел непотребных»:

Говорил я вам много раз, желая отвратить вас от злых пороков, — но вижу: нисколько не изменились вы. Если кто-то из вас разбойник — разбоя не бросит, если крадет — воровства не оставит, если другого кого ненавидит — враждует без устали, если кто обижает и грабит — не насытится, если он ростовщик — не перестанет резы[52] взимать… Окаянный и не думает, что он как родится нагим — так и отходит, ничего не имея, кроме проклятья во веки; если кто любодей, — любодейства не бросит, сквернословец и пьяница, — привычек своих не оставит.

Окружение Серапиона по-прежнему глубоко порочно. Остается, по словам проповедника, только удивляться человеколюбию Бога: «видев наши прегрешенья умножившимися, видев нас, Его заповеди отвергших, предзнаменований много явив, много страха насылал, много рабами своими поучал — и ничем не смог нас наставить»…

Раскрывая скрытый от непосвященных смысл происходящих событий, проповедник выходит на целый комплекс нравственных проблем, которые срочно необходимо решать, чтобы обеспечить в грядущем вечную жизнь. Подобно Кирику Новгородцу, но совершенно на других основаниях, в «Словах» и «Проповедях» Серапион решает базовый вопрос своего времени, пытаясь связать прошлое, настоящее и будущее.

Борьба против поработителей в число условий спасения не попадает. Нашествие и покорение Руси состоялось по Божьей воле, а потому сопротивляться этому бесполезно и в принципе невозможно. Единственным залогом обретения Царства Божия, по мнению владимирского епископа, может стать осознание людьми собственной греховности, немедленный отказ от «злобных и темных деяний» и искреннее покаяние. Такая установка развивала идеи жертвенности и отрицания ценности личности — как высшего проявления смирения, необходимого для всякого, кто хочет обрести спасение на Страшном суде. Недаром центральной фигурой уже в первых древнерусских летописях часто становился не победитель, а жертва. Характерно, что первыми святыми Древней Руси стали именно «невинноубиенные» братья Борис и Глеб, вся заслуга которых состояла в том, что они не противились собственному убийству, организованному их старшим братом, которому следовало повиноваться беспрекословно.

***

Идеи, сформулированные Серапионом, судя по всему, имели широкое распространение и оказали существенное влияние на умонастроения жителей Руси. Как показал В. Н. Рудаков, вплоть до победы на Куликовом поле древнерусским авторам было свойственно отношение к ордынцам

как к «нечистому» народу, приход которого был вызван «гневом Господним» «за грехи» и должен был знаменовать собой наступление эсхатологических времен <…> Вопреки позднейшим модернизациям, преобладающее большинство писателей середины XIII — первой четверти XIV века (особенно на севере и северо-востоке Руси) крайне скептически относились к возможности борьбы с монголо-татарами. В литературе того времени, наоборот, проводилась идея о невозможности, бесперспективности сопротивления «поганым» <…> Отказ от сопротивления был вызван вовсе не трусостью, а подлинным христианским смирением перед Божьей карой, обрушившейся на Русь в лице «поганых» и предвещавшей, по мнению книжников, грядущий Страшный суд. В этом контексте власть ордынских ханов на Руси представлялась им вполне легитимной, «Богом установленной». Какое-либо сопротивление ей, оспаривание ее законности даже не обсуждалось…[53]

Но даже после того, как представления о законности власти ордынских «царей» изменились, а в обществе все четче и четче стали проявляться антиордынские настроения, перечисленные Серапионом греховные деяния и помыслы, с которыми следует постоянно бороться, которые грозят страшными наказаниями и на этом, и на том свете, продолжали сохранять свою актуальность не одно столетие. Сформулированной Серапионом Владимирским идее о том, что все беды и напасти, которые обрушиваются на человека, есть прямое следствие его собственных действий, была суждена долгая жизнь. Всякая власть, даже если она представляется жестокой и несправедливой, — от Бога. Господь с ее помощью пытается образумить людей и наставить их на путь истинный. Поэтому сопротивление любой власти — богопротивно. Вместо того чтобы выступать против нее, следует одуматься, осознать собственную греховность и чистосердечно раскаяться. Идеи смирения и непротивления служат важным дополнением к представлению о богоизбранности носителей верховных властных полномочий, закрепляя и развивая эту мысль.

Вместе с тем Серапион не оставляет тему мессианства Руской земли. Просто Господь дает возможность людям, населяющим ее, исправиться в «последние времена». Для этого власть над ними отдана иноплеменникам, которые не только наказывают вверенную Серапиону паству за нечестивую жизнь, но и дают пример достойного поведения. При этом представление о сакральности верховной власти сохраняется, хотя и переносится на новых «царей» — ордынских ханов-Чингизидов. Поскольку они даны Богом, сопротивляться им нельзя.

Такая установка была глубоко усвоена не только «низами», но и «верхами». Об этом свидетельствует целый ряд исторических источников. Скажем, бегство из Москвы великого князя Дмитрия Ивановича при известии о приближении войск хана Тохтамыша в наиболее ранних рассказах о событиях 1382 года, сохранившихся в Рогожском летописце (середина XV века) и Симеоновской летописи (конец XV века), объясняется так: «Князь же великий Дмитреи Ивановичь, то слышав, что сам царь идет на него со всею силою своею, не ста на бои противу его, ни подня рукы противу царя, но поеха во свои град на Кострому». Не менее показательно, что в «Сказании о Мамаевом побоище» (XV век) Олег Рязанский объяснял причину своего перехода на сторону Мамая перед Куликовской битвой якобы тем, «что, как прежде, не следует русским князьям на восточного царя подниматься». Ситуация стала меняться только после распада Золотой Орды. В 1480 году ростовский архиепископ Вассиан Рыло в «Послании на Угру» вынужден был уговаривать великого князя московского Ивана Васильевича (Ивана III) выступить против хана Большой Орды Ахмата (1471–1481). При этом предвиделось возможное возражение князя: «У нас запрет от прародителей — не поднимать руку против царя, как же я могу нарушить клятву и против царя стать?» Эту клятву Вассиан назвал вынужденной и освобождал от нее Ивана III, мотивируя свое и «святейшего митрополита, и всего боголюбивого собора» решение тем, что Ахмат — «богомерзкий и скверный самозванный царь», в отличие от самого Ивана — «царя боголюбивого» и законного. А потому московский князь пойдет на ордынского хана «не как на царя <…> но как на разбойника хищника и богоборца».

После «стояния на Угре» древнерусские книжники вновь вспомнили о богоизбранности и сакральности рода московских правителей. Апофеозом этого стало правление Ивана IV. Но даже после пресечения в 1598 году династии Мономаховичей личность царя продолжала почитаться как сакральная: теперь это подтверждалось особым ритуалом помазания на царство. Вплоть до XVIII века священная фигура верховного правителя считалась неприкосновенной. Эпоха дворцовых переворотов внесла свои коррективы в эту идею: оказалось, что власть можно получить в результате вполне «земных» угроз и применения силы. Убийства Петра III и Павла I — при косвенном участии преемников престола — стали поворотным моментом в представлении о неприкосновенности личности монарха. Во всяком случае, уже в 1817 году будущие декабристы начали обсуждать вопрос о возможности цареубийства. В дальнейшем Павел Иванович Пестель (1793–1826) даже настаивал на необходимости физического устранения не только правящего императора, но и всех возможных наследников престола: их жизнями, по его мнению, следовало пожертвовать, чтобы избежать большого кровопролития… Правда, тогда все ограничилось словами: поднять руку на царя декабристы так и не решились. Лишь в 1866 году на жизнь императора Александра II было совершено первое — пока неудачное — покушение революционером-террористом Дмитрием Каракозовым (1840–1866). Затем последовали попытки убийства Александра 25 мая 1867 года, 2 апреля и 19 ноября 1879 года, 5 февраля 1880 года и, наконец, 1 марта 1881 года, когда членам организации «Народная воля» все-таки удалось добиться своей цели… Расстрел большевиками в 1918 году в Екатеринбурге последнего российского императора Николая II и его семьи поставил точку в этом мрачном списке — и в теме богоизбранности и сакральности верховных российских правителей.