Начиная с первого столкновения с ордынскими отрядами на Калке, все летописцы расценивали появление воинственных иноплеменников как кару, посланную Богом.

Так, в Новгородской первой летописи указывается, что «языци незнаеми» («их же никто достаточно ясно не знал: кто такие и откуда пришли, и что язык их, и которого они племени, и что вера их») пришли «по грехом нашим». Они «многие страны попленили: Ясов, Обезов, Касогов, и Половцев безбожных множество избили, а иных загнали — и так те умирали, убиваемые гневом Божиим и Пречистой Его Матери». Теперь же очередь дошла до Руси. Поражение на Калке и стало наказанием: «Бог вложил недоумение в нас, и погибло бесчисленное множество людей; и были вопль и плач, и печаль по городам и по селам». При этом подчеркивается, что иноплеменники «Бог знает, откуда пришли на нас за грехи наши». Каковы эти грехи, летописец не уточняет.

В Ипатьевскую летопись сообщение о Калкской битве попало уже после нашествия. Но и там не уточняется, за что именно было послано божественное наказание, а говорится лишь, что «Татары <…> победили Русьских князей за прегрешение христианское». Уход же ордынских отрядов после одержанной победы объясняется так: «ожидая Бог покаяния христианского, обратил их вспять на землю восточную». Теперь же, после нашествия, ипатьевскому летописцу ясно: Русь так и не покаялась — за что на нее и обрушились новые ужасные беды.

При этом, как установил Владимир Николаевич Рудаков, специально занимавшийся образами ордынцев в древнерусской литературе, в самых ранних летописных рассказах о первом столкновении южнорусских князей с отрядами Субэдэя и Джэбэ «татары» косвенно характеризуются положительно, а реакция Руси оценивается негативно, как результат «недоумения». В Лаврентьевской летописи выражается даже радость по поводу того, что племянник владимирского князя Василько, отправленный на помощь южанам, так и не принял участия в сражении: «схранен Богом и силою креста честнаго, и молитвою отца своего Костянтина, и стрыя[49] своего Георгия, и вошел в свой Ростов, славя Бога и святую Богородицу». Другими словами, выступление южнорусских князей против «языцей незнаемых», посланных Господом для наказания половцев, было в глазах летописцев делом богопротивным.

Первые рассказы о Батыевом нашествии находятся в составе Новгородской первой, Лаврентьевской и Ипатьевской летописей. Они не синхронны самому нашествию и были составлены, судя по всему, лишь несколько десятилетий спустя. Их образную систему наиболее подробно проанализировал В. Н. Рудаков.

Составитель Новгородской первой летописи в своем рассказе вновь, как и автор «Повести временных лет», обращается к «Поучению о казнях Божиих» и к образам народов «последних времен», восходящим к «Откровению Мефодия Патарского». В этих описаниях «иноплеменники» характеризуются как «поганые», «безбожные», «беззаконные» и «окаянные» Измаильтяне, пришедшие по попущению Божию «грех ради наших». В этом с ним полностью солидарен автор аналогичного сообщения в Лаврентьевской летописи. Новгородский летописец повторяет слова «Поучения» и перечисляет «казни», которые обрушивает Всевышний на согрешившие земли («казнит Бог смертью или гладом, или наведением поганых, или вёдром, или дождем силным, или казнями иными»), требуя от них покаяния, «поста и плача». Однако и здесь не уточняется, в чем, собственно, состоят прегрешения, за которые следуют такие наказания. Упоминаются только «усобные рати». Причина их, по мнению летописца, кроется в заботе людей (прежде всего, князей, судя по контексту) об «имении и о ненависти братьи», а инициатором является дьявол, который «радуется злому убийству и кровопролитию».

В этих сообщениях лишь констатируется «великое зло» от «безбожных». При этом проводится мысль о бесполезности и даже богопротивности сопротивления «батогу Божию». Как, по словам лаврентьевского летописца, сказали князья Всеволод и Мстислав, отказавшиеся выступить против ордынцев, окруживших Владимир-на-Клязьме, «нет человеку мудрости, ни мужества, ни мыслей против Господа: „как было угодно Господу, так и сделалось; да будет имя Господне благословенно в веках“ [Иов 1: 21]».

В отличие от летописцев, Серапион пытается конкретизировать как прегрешения, за которые Бог наказывает Русь, так и возможности выхода из нынешнего ужасного положения.

Прежде всего, владимирский епископ воспринимает происходящее здесь и сейчас как «последние времена». Эсхатологические ожидания присутствуют в его «Словах» и «Поучениях» и в явной, и в косвенной форме. Нашествие, по мнению их автора, — не только кара Божия, но и последнее Его предупреждение перед Светопреставлением. Еще раньше появлялись знамения скорого конца света.

Сколько раз видели мы исчезавшее солнце и луну померкшую, и звезд изменения! Теперь же и землетрясение своими глазами увидели: земля, от создания укрепленная и неподвижная, повелением Божиим ныне движется, от грехов наших колеблется, беззаконья нашего вынести не может, —

пишет Серапион в первом «Слове», созданном, судя по всему, еще до нашествия. Но и это не отвратило людей от «злого нрава»: Господь ведь недаром «землю трясет и колеблет — грехи беззакония желая с земли отрясти, как листья с дерева». Люди так и не поняли, что это пролог к Страшному суду, — и Серапион пытается это им объяснить. Ведь в Евангелии от Луки, напоминает он, прямо говорится: «в последние времена „будут знамения в солнце и луне и звездах“ [Лк 21: 25], и „землетрясения по местам, и глады“ [Лк 21: 11]. Тогда сказанное Господом нашим ныне сбылось — при нас, при нынешних людях». На возможные возражения («и до этого землетрясения, войны и пожары бывали») Серапион отвечает: «Да, верно, но что же потом было с нами? не голод? не мор ли? не сражения многие? И все равно не покаялись мы, пока не пришел на нас немилостивый народ, как наслал его Бог; и землю нашу опустошили, и города наши полонили, и церкви святые разорили, отцов и братьев наших перебили, над матерями и сестрами нашими надругались». И это должно стать последним предостережением: «да не падет на нас еще больший гнев Господень, да не наведет на нас казни сильнее прежней».

Серапион пытается осмыслить современность и найти перспективы для спасения. Он объясняет своей пастве: истинные христиане должны понять неизбежное и скорое наступление Страшного суда, немедленно покаяться и отступиться от всяких злых дел.

Он перечисляет, что именно имеется в виду под «сатанинскими деяниями»:

— греховные и безжалостные суды,

— неправедное ростовщичество,

— грабеж,

— воровство,

— разбой,

— прелюбодеяние,

— сквернословие,

— ложь,

— клевета,

— божба[50],

— доносы.

«Когда же отступим мы от наших грехов?» — завершает этот перечень Серапион.

Впоследствии он расширяет список, добавляя:

— пьянство,

— зависть,

— лесть,

— скупость,

— обиды,

— ложные свидетельства,

— гнев и ярость,

— злопамятство.

(«Весьма ненавидит Господь Бог наш злопамятного человека. Как можем сказать: „Отче наш, отпусти нам грехи наши“, а сами не прощаем? Какою, сказано, мерою мерите, такою и отмерено будет вам [Мк 4: 24]».)

Кроме того, Серапион обличает соблюдение «поганьских обычаев» — языческих пережитков. Эти пороки он сопровождает подробными комментариями.

Так, упоминая веру волхвам и сожжение неповинных людей, Серапион считает, что убийцами становятся даже те, кто мог помочь невиновному, но не помог: не принимая непосредственного участия в подобном убийстве, они мысленно с ним соглашались.

Обвинения в колдовстве владимирский епископ также считает пороком, от которого немедленно следует избавиться:

Из каких книг или писаний вы слышали, будто от колдовства на земле наступает голод, или что колдовством хлеба умножаются? Если же верите в это, зачем тогда сжигаете их? Мо́литесь вы колдунам, почитаете их и жертвы им приносите? — так пусть они и правят общиной, ниспустят дожди, принесут тепло, повелят земле плодить! Вот нынче три года хлеб не родится не только в Руси, но и у католиков — колдуны что ли так устроили?

Бесы могут навредить только по попущению Божию и только тем, кто боится их. Между тем «кто веру крепкую держит в Бога — над тем чародеи не властны!» — заключает Серапион.

Грехом епископ полагает и суд «не по правде», когда одни по вражде, другие — желая «горестной прибыли», а третьи — по недостатку ума осуждают кого-то на смерть. Или вместо привлечения свидетелей используют испытание водой: «отринув свидетельство человека, создание Бога, идете к бездушной стихии, к воде, чтобы принять доказательства». При этом считают: «Если начнет утопать — невиновна, а если выплывет — то колдунья!» Однако, задает риторический вопрос Серапион, «не может ли дьявол, видя ваше маловерье, ее поддержать, чтоб не утонула, чтобы и вас вовлечь в душегубство?» Остается только понять, что представляет собой суд «по правде». Но Серапион этого не поясняет.

К «злым обычаям нашим» епископ относит также лишение повешенных и утопленников нормального погребения: «если кто висельника или утопленника похоронил — чтобы не пострадать самим, вырываете снова». «О, безумие злое! О, маловерье!» — восклицает по этому поводу Серапион и заключает: «В печаль я впал от ваших безумств; молю вас, откажитесь от языческих действий», «умоляю вас, покайтесь в прежнем безумье, перестаньте быть тростником, колеблемым ветром»[51], «о, если бы мог я сердце и душу каждого из вас наполнить Божественным разумом!» — иначе вы и «жизни лишитесь, и Божьего света не узрите».

Очевидно, приведенное перечисление нежелательных для истинного христианина действий не является сугубо субъективной точкой зрения Серапиона. Тот просто свел вместе наиболее гибельные пороки, которые и в его время, и в последующие десятилетия и столетия будут рассматриваться древнерусским обществом как совершенно неприемлемые. Это — своего рода негативный моральный кодекс древнерусского человека. В то же время он, к сожалению, будет сохранять актуальность и в дальнейшем, поскольку человеческая природа, несмотря на жесткие обличения владимирского проповедника, останется неизменной…

Как видим, Серапион дает перечень проступков, за которые человек должен будет понести наказание на Страшном суде. Он, правда, в отличие от своего младшего современника, Данте Алигьери (1265–1321), не выстраивает их в иерархическом порядке, который указал бы на сравнительную тяжесть прегрешений и, соответственно, суровость кары за них. Да и сами перечни грехов, за которые человек будет наказан на том свете, у Серапиона и Данте в большинстве случаев не совпадают. Однако владимирский владыка, как и Данте, предусматривает возможность их искупления и преодоления — через оценку своих поступков и мыслей с точки зрения добра и зла, отказа от неблаговидного поведения и чистосердечное раскаяние.

***

Итак, основную причину обрушившихся на Русь несчастий автор «Слов» и «Поучений» видит в отступлении своих соотечественников от божественных предписаний: «Кто же нас до сего довел? Наше безверье и наши грехи, наше непослушанье, нераскаянность наша». О необходимости немедленного отказа от них предупреждали множественные знамения. Сейчас же пришло последнее из них — нашествие безжалостных иноплеменников.

Бедствия современной ему Руси, считает Серапион, приближаются к логическому завершению. Ключевым для понимания того, что предстоит пережить, судя по всему, служит замечание епископа о наступлении последних времен: «Вот уж к сорока годам приближаются страдания и мучения наши, и дани тяжкие, голод, мор на скот наш, всласть хлеба своего наесться не можем, и стенания наши и горе сушат нам кости». От какого события отсчитывает сорок лет Серапион: от битвы на Калке, начала нашествия, либо от какой-то другой даты, — предмет спора уже нескольких поколений исследователей.

По справедливому мнению В. Н. Рудакова, этим замечанием Серапион ставит происходящие беды в один ряд с божественными наказаниями, которые понес народ Израиля за богоотступничество: «а сыны ваши будут кочевать в пустыне сорок лет, и будут нести наказание за блудодейство ваше, доколе не погибнут все тела ваши в пустыне. …Вы понесете наказание за грехи ваши сорок лет… дабы познали, что значит быть оставленными Мною» (Чис 14: 33–34). Эти сорок лет требовались, чтобы «кончился весь род, сделавший зло в очах Господних» (Чис 32: 13), «чтобы смирить тебя и узнать, что в сердце твоем, будешь ли хранить заповеди Его, или нет» (Втор 8: 2). Все это время «искушали Меня отцы ваши, испытывали Меня, и видели дело Мое; сорок лет Я был раздражаем родом сим, и сказал: это народ, заблуждающийся сердцем; они не познали путей Моих» (Пс 94: 9–10).

Не исключено, что, говоря о приближающемся конце света, Серапион мог ориентироваться на ближайшую дату кириопасхи: 1285 год. Не этот ли год он имеет в виду, говоря о скором истечении сорока лет?

Чем же был вызван гнев Господа на Русь? Для Серапиона ответ вполне однозначен:

зависть умножилась, злоба нас держит в покорности, тщеславие разум наш вознесло, к ближним ненависть вселилась в наши сердца, ненасытная жадность поработила, не дала нам оказывать милость сиротам, не дала познать природу людей — но как звери жаждут насытить плоть, так и мы жаждем и стремимся всех погубить, а горестное их имущество и кровавое к своему присоединить; звери, поев, насыщаются, мы же насытиться не можем: того добыв, другого желаем!

Поэтому Серапион еще раз риторически вопрошает:

Почему не думаем, что́ нас постигнет, пребывающих в жизни такой? Чего не навлекли на себя? Какой казни от Бога не восприняли? Не пленена ли земля наша? Не покорены ли города наши? Давно ли пали отцы и братья наши трупьем на землю? Не уведены ли жены наши и дети в полон? Не порабощены ли были оставшиеся горестным рабством неверных?