Своеобразным продолжением рассуждений о человеческой жизни является «Письмо» к Олегу Святославичу (имя которого прямо не названо). Отношения Владимира Мономаха и его адресата были весьма неоднозначны. С одной стороны — двоюродные братья, друзья юности, кумовья (Олег был крестным отцом старшего сына Мономаха Мстислава и, возможно, второго сына — Изяслава), союзники в борьбе против князя Изяслава Ярославича. С другой — противники: они то и дело оказываются «по разные стороны баррикад» в борьбе с половцами, соперники в борьбе за княжеский «стол» в Чернигове и, наконец, Олег — убийца Изяслава Владимировича (что и стало поводом к написанию письма)…

Свое послание Владимир начинает с покаяния:

«О я, многострастный[19] и печальный! Много борешься, душа, с сердцем и одолеваешь сердце мое; все мы тленны, и потому помышляю, как бы не предстать перед страшным Судьею, не покаявшись и не помирившись между собою. Ибо кто молвит: „Бога люблю, а брата своего не люблю“, — ложь это. И еще: „Если не простите прегрешений брату, то и вам не простит Отец ваш Небесный“». Обращается же он к Олегу по совету собственного младшего сына: «И я видел смирение сына моего, сжалился и, Бога устрашившись, сказал: „Он по молодости своей и неразумению так смиряется, на Бога возлагает; я же — человек, грешнее всех людей“».

Покаяния он ждет и от Олега: «Этими ведь словами я предупредил тебя, чего я ждал от тебя, смирением и покаянием желая от Бога отпущения прошлых своих грехов». Что было бы правильно, спрашивает Мономах: «мне ли было достойно послать к тебе или тебе ко мне?» Олег, по мнению Владимира Всеволодовича, должен был первым обратиться с раскаянием. Эту мысль Мономах повторяет неоднократно. По его мнению, Олег, убив Изяслава, должен был сказать себе: «„Увы мне, что я сделал! И, воспользовавшись его неразумием, ради неправды света сего суетного нажил я грех себе, а отцу и матери его принес слезы!“ Надо было бы сказать тебе словами Давида: „Знаю, грех мой всегда передо мной“». Надо было «Богу бы тебе покаяться, а ко мне написать грамоту утешительную да сноху мою послать ко мне» — и тогда Бог сразу же отпустил бы Олегу его согрешенья. Заодно и мирские споры между Владимиром и его кузеном нашли бы разрешение:

И если начнешь каяться Богу и ко мне будешь добр сердцем, послав посла своего или епископа, то напиши грамоту с правдою, тогда и волость получишь добром, и наше сердце обратишь к себе, и лучше будем, чем прежде: ни враг я тебе, ни мститель.

Покаяние — единственная надежда на спасение после грядущего конца света.

Здесь Мономах вновь обращается к одной из установок, присутствующих в «Поучении детям»: «лишаемый — не мсти». Владимиру об этом напоминал и его сын, побуждая отца написать Олегу: «братцу моему Божий суд пришел, а мы не будем за него мстителями, но положим то на Бога, когда предстанут перед Богом». И князь согласился с этим: «суд от Бога пришел ему [Изяславу Владимировичу], а не от тебя». Гибель Изяслава — следствие его собственных неразумных действий: «Дивно ли, если муж пал на войне? Умирали так лучшие из предков наших. Но не следовало ему искать чужого и меня в позор и в печаль вводить. Подучили ведь его слуги, чтобы себе что-нибудь добыть, а для него добыли зла».

Все действия людей — результат их выбора. Итог же этих действий предопределен Господом. Покаяние в своих прегрешениях — единственный путь к спасению и обретению Царства Небесного. Вот основная идея послания Мономаха Олегу.

***

Этим можно было бы завершить разговор о «Поучении» Владимира Мономаха. Однако в нем кроется еще одно загадочное упоминание, которое сориентировано на будущее. Отголоски его можно проследить вплоть до середины XVI столетия.

Рассказывая о прожитой жизни, Владимир Всеволодович неожиданно подробно останавливается на своих совершенно не относящихся к теме покаяния деяниях: речь вдруг заходит о развлечении — «ловах» (охотах), в которых князь принимал участие. Ни к греховным поступкам, ни тем более к тому, что могло бы искупить их, такие воспоминания никак не относятся:

А вот как я трудился, охотясь, пока сидел в Чернигове; а из Чернигова выйдя и до этого года по сту уганивал и брал без трудов, не считая другой охоты, вне Турова, где с отцом охотился на всякого зверя. А вот что я в Чернигове делал: коней диких своими руками связал я в пущах десять и двадцать живых коней, помимо того, что, разъезжая по равнине, ловил своими руками тех же коней диких. Два тура метали меня рогами вместе с конем, олень меня один бодал, а из двух лосей один ногами топтал, другой рогами бодал. Вепрь у меня на бедре меч оторвал, медведь мне у колена потник укусил, лютый зверь вскочил ко мне на бедра и коня со мною опрокинул. И Бог сохранил меня невредимым. И с коня много падал, голову себе дважды разбивал и руки и ноги свои повреждал — в юности своей повреждал, не дорожа жизнью своею, не щадя головы своей.

Естественно, здесь присутствует неоднократно повторяемая Мономахом мысль: жизнь каждого человека полностью зависит от Господа. Но только ли в этом дело?

Еще в середине XIX века славист Петр Алексеевич Лавровский (1827–1886) заметил, что пассаж Мономаха об охотах «сильно напоминает» апокрифический «Завет Иуды», сына Иакова:

И дал мне Господь благодать во всех делах моих на поле и в доме. Так, настигнув лань, схватил ее и приготовил обед отцу моему. Серн ловил, настигая. И все, что было на поле, ловил. Кобылу дикую догнал, схватил и укротил. Льва убил, вырвав козла из его зубов. Медведицу, схватив за ногу, сбросил с брега. И всякого зверя, который бросался на меня, растерзал как пса. Дикого вепря гнал и подстерегал его, и преследовал, и убил его. Рысь в Хевроне бросилась на пса и, схватив его за хвост, покалечила. Около Газы сразил дикого вола, пасшегося на поле: схватил за рога, свернул их и убил — поверг и убил его.

Кроме того, Иуда, как и Владимир Мономах, «изображал исполинские подвиги его против царей, взятие городов». Из этого исследователь сделал вывод: «Вообще все эти заветы не могли не иметь влияния на весьма употребительный у нас обычай писать завещания». Через несколько лет на это наблюдение сослался Иван Яковлевич Порфирьев (1823–1890), занимавшийся апокрифическими сказаниями о библейских лицах и событиях.

Но как объяснить, зачем понадобилось такое сближение образов Владимира Мономаха и ветхозаветного патриарха? Можно, конечно, обратить внимание на сходство их биографий: Иуда, как и Владимир Всеволодович, не был самым старшим в своем роду (он был четвертым сыном Иакова от Лии), но именно ему суждено было стать верховным правителем. Однако эта параллель между древнерусским князем и библейским персонажем может иметь продолжение.

Дело в том, что, согласно Библии, Иуда был благословлен отцом: «Не отойдет скипетр от Иуды и законодатель от чресл его, доколе не приидет Примиритель, и Ему покорность народов» (Быт 49: 10). В христианстве это считается пророчеством о том, что потомки Иуды будут править вплоть до последнего из них — Христа.

В «Толковой Палее», которая, судя по всему, была известна создателям «Повести временных лет», неоднократно утверждается, что Мессия родится именно из колена Иуды: «Великий патриарх Иаков так благословил своего сына Иуду: „Иуда! Твое имя — исповедание“? Все мы, христиане, исповедуем родившегося в колене Иуды нашего Бога Христа!»; «из колена Иуды суждено воссиять праведному Солнцу — Христу Богу нашему»; «от колена Иуды произошло много судей и князей, царей и пророков, а также и Господь Бог Иисус Христос» и т. п. При этом Иуда называется «молодым львом», «птенцом львовым». Отождествление Иаковом Иуды со львом специально объясняется составителями «Толковой Палеи»:

А льва он упомянул потому, что у льва есть такая повадка: когда он охотится в пустыне и на него повеет человеческим запахом охотника, он своим хвостом заметает свой след, чтобы охотники не распознали его следа. Так и Господь наш Иисус Христос воплотился от Святого Духа и вошел в чрево Девы Марии, чтобы спасти обольщенный человеческий род. «И Слово стало плотию» [Ин 1: 14] «и вселилось в нас» [слова из молитвы Святому Духу], для того чтобы никем не был замечен Его приход.

Дается в «Палее» и такое разъяснение: «Посмотри на другое пророчество Иакова об Иуде: „Возлег он и спал, как лев“. У льва есть такая повадка: когда он спит, его веки приоткрыты. Так и Господь наш Иисус Христос: Он вознес свою плоть на крест, а Его божество было одесную Отца».

Что же касается того, что Иаков называет своего сына «птенцом», то в «Палее» дается такое объяснение:

всеведущий патриарх Иаков сравнил его (Иуду) с птицей по имени харадр[20], которая упоминается во Второзаконии; эта птица вся белая, без единой крапинки, ее внутренностями исцеляют от слепоты; и если кто-нибудь заболеет, то по харадру можно понять, будет он жить или умрет: если ему суждено умереть, то харадр отворотит свою голову, если же ему суждено остаться живым, то харадр весело взлетит в воздух против Солнца, и стоящие тут люди поймут, что харадр взял болезнь больного и рассеял ее по воздуху. Иаков назвал Иуду птенцом, потому что знал, что из колена Иуды [суждено] воссиять праведному Солнцу — Христу Богу нашему; Он бел и чист, облекся плотью и жил с людьми, не имея в себе никакой греховной скверны… Есть еще одна птица, о которой свидетельствует Давид: «Обновится, подобно орлу, юность твоя» (Пс 102: 5). Когда орел стареет, его глаза тяжелеют и он слепнет; найдя же источник чистой воды, он взлетит вверх, в солнечный воздух, пока не обожжет свои крылья и мрак своих глаз, спускается и трижды погружается в этот источник. Так и Господь наш Иисус Христос, бывший прежде веков, ради нашего спасения сошедший с небес и воплотившийся от Духа Святого, родился от Девы Марии, желая даровать нам прозрение, ибо мы пребывали в неверии.

Другими словами, (само?)отождествление с Иудой давало основания для формирования представления, что именно в роду Владимира Мономаха суждено родиться новой Богородице, которая даст земную жизнь Спасителю во время Его второго пришествия. Возможно, именно отсюда проистекает стремление владимирских правителей к закреплению и развитию культа Богородицы — как покровительницы их рода.

Упоминания особой роли, которую приобрел богородичный культ во Владимирской земле при Андрее Боголюбском и его преемниках, давно уже стали общим местом. Сюда, во Владимир в 1155 году Андрей Юрьевич тайно увез с собой драгоценную киевскую реликвию: икону Богородицы, которая, по преданию, была создана самим евангелистом Лукой.

Однако этим дело не ограничилось. Сразу после кончины отца Андрея Боголюбского киевского князя Юрия Долгорукого у Киева появился прямой конкурент на право считаться Новым Иерусалимом. Идея Илариона о перенесении центра богоспасаемого мира нашла новое воплощение. По мнению Андрея Боголюбского, христианской столицей должен был стать Владимир-на-Клязьме — прежде суздальский пригород. Чтобы он внешне соответствовал своему новому статусу, здесь началось грандиозное строительство. В центре города был возведен собор Успения Пресвятой Богородицы (1158–1160), поражавший современников роскошью. Дорогу к нему открывали Золотые ворота (1158–1164) с надвратным храмом Положения ризы Пресвятой Богородицы во Влахерне (освящена в 1164 году). Создатель «Повести об убиении Андрея Боголюбского» прямо говорит о стремлении князя уподобить свою новую столицу Киеву — и, соответственно, Новому Иерусалиму. Во время перенесения тела Андрея из Боголюбова во Владимир «поча весь народ плача молвити: <…> Уже ли Киеву поеха, господине, в ту церковь, теми Золотыми вороты, ихже делать послал бяше тои церкви на велицем дворе на Ярославле, а река: Хочу создати церковь таку же, ака же ворота си Золота — да будет память всему отечеству моему!»

С неменьшей пышностью Андрей обставил свою загородную резиденцию, укрепленный город-замок Боголюбово-на-Нерли. Его летописец прямо сопоставлял с киевским Вышгородом:

Создал же бяшет город камен, именем Боголюбывыи, толь далече, якоже Вышегород от Кыева, тако же и Боголюбывыи от Володимеря. Сын благоверный и христелюбивый князь Андрей от млады верьсты Христа возлюбив и Пречистыю Его Матерь, смысле бо оставив и ум, яко полату красну душу украсив всеми добрыми нравы, уподобися цесарю Соломону, яко дом Господу Богу и церковь преславну святыя Богородица Рожества посреди города камену создав Боголюбом и удиви ю паче всих церквии: подобна то Святая Святых, юже бе Соломон цесарь премудрый создал, тако и сии князь благоверный Андрей. И створи церковь сию в память собе и украси ю иконами многоцветными, златом и каменьем драгым, и жемчугом великим бесценным, и устрой различными цатами и аспидными цатами украси и всякими узорочьи, удиви ю светлостью же, не како зрети, зане вся церкви бяше золота. И украсив ю и удивив ю сосуды златыми и многоценными, тако яко и всим приходящим дивитися; и вси бо видивши ю не могут сказати изрядныя красоты ея златом и финиптом и всякою добродетелью и церковным строеньем украшена и всякыми сосудами церковнымы, и ерусалим злате с каменьи драгими многоцветными каньделы различными издну церкви от верха и до долу, и по стенам, и по столпом ковано золотом, и двери же, и околодверье церкви златом же ковано и. Бяшеть же и сене златом украшена от верха и до деисиса и всею добродетелью церковною исполнена, измечтана всею хытростью.

Каменный княжеский дворец, построенный «немецкими» мастерами, соединялся переходом с дворцовым храмом Рождества Богородицы. Пол собора был выложен толстыми плитами меди, сверкавшими, по словам летописца, подобно солнцу. На хорах пол был сложен из майоликовых плиток, в зеркальной поверхности которых играли блики солнца и свечей. Обилие фресок, драгоценной утвари и тканей в сочетании с прекрасным интерьером изумляли каждого, кто это видел. Недаром Андрей не упускал случая показать сказочный собор послам и гостям. И народная память навсегда связала имя Андрея с пригородом.

В приведенных описаниях обращает на себя внимание особый символический смысл, который придавался строительству и украшению храмов летописцем. Он прямо отождествляет Андрея с Соломоном, церковь в Боголюбове с ветхозаветным Храмом Господним в Иерусалиме, а Владимир с Киевом — Новым Иерусалимом. Видимо, так было задумано самим Андреем, и так воспринималось современниками и свидетелями строительства.

Даже детали убранства храма носят в описании явно символический характер, работая на формирование этих образов. В перечне храмовой утвари неслучайно упоминание иерусалимов — специальных литургических моделей храмов, выполненных из не подверженных тлению материалов (золота, серебра, драгоценных камней и жемчуга) и предназначенных для помещения в них евхаристического хлеба. В этом Андрей Боголюбский несомненно ориентировался на киевские образцы. Обряд перенесения даров, согласно византийским толкованиям литургии, служил напоминанием о голгофской жертве Христа и одновременно о триумфальном входе Царя — победителя смерти в Иерусалим. По наблюдению специалиста по древнерусской художественной металлопластике Ирины Анатольевны Стерлиговой, драгоценный сосуд-иерусалим для евхаристического хлеба в виде храма Гроба Господня и одновременно новозаветного Иерусалима как нельзя лучше соответствовал символике перенесения и поставления даров. А их изготовление по инициативе светского правителя должно было расцениваться «как ритуальное воспроизведение действий Константина Великого, создателя храма Гроба Господня и выражало попечение христолюбивого государя о церкви».

Так деятельность Андрея Боголюбского придавала новой столице вполне определенный статус: она должна была стать преемницей Киева в деле спасения Русьской (православной) земли, то есть Новым Иерусалимом.

То, что с момента переноса Андреем Боголюбским княжеского престола во Владимир городское пространство стольного града организовывалось во образ Киева — начиная от названия пригородных мест и городских урочищ (Печерний город, речки Лыбедь, Ирпень, Почайна) и заканчивая строительством Золотых ворот и Успенского храма, — давно уже стало общим местом.

Идея богоизбранности Владимиро-Суздальской земли и связи ее с культом Богородицы была подкреплена литературно-идеологически. Андрей Юрьевич инициировал установление на Руси новых государственных праздников: Спаса — Честного Животворящего Креста Господнего (1 августа) и Покрова Пресвятой Богородицы (1 октября). По распоряжению и при самом деятельном участии князя в 1164–1165 годах был создан целый цикл программных литературных произведений: «Слово Андрея Боголюбского о празднике 1 августа», «Сказание о победе над волжскими болгарами 1164 года и праздновании 1 августа», а также Житие Леонтия Ростовского, оказавших позднее влияние на «Сказание о чудесах Владимирской иконы Богоматери» (вторая половина XII века или 70–80-е годы XV века) и на целый ряд слов, поучений и сказаний на Покров XII–XVI веков.

Покрову Пресвятой Богородицы князь посвятил храм, построенный на Нерли по соседству с новой резиденцией — Боголюбовским дворцом, а дворцовый храм — Рождеству Девы Марии; празднику Успения Богородицы был посвящен главный храм столицы, празднику Положения риз Богородицы — надвратный храм, венчающий Золотые ворота Владимира. Вся Владимирская земля выстраивается в это время как единый текст, некое пространственное произведение, связанное с Богородицей и имеющее вполне определенную общую идею.

Продолжением ее, судя по всему, должна была стать белокаменная резьба, покрывающая некоторые храмы Владимиро-Суздальской земли.

Особое место среди этих рельефов занимают многочисленные изображения львов. Они обычно трактуются как стражи и символ принадлежности храма князю, побежденная Давидом злая сила и спутники царя, его царственное окружение, одновременно как злая сила, которой нет доступа на небо (на своды храма) и эмблематические (геральдические) изображения. В этот ряд попадают, видимо, и изображения грифонов, терзающих некое животное. Современные искусствоведы склонны трактовать этот образ как «грифон с ланью». Само определение животного, терзаемого грифоном, как лани основывается на том, что у него наличествуют «видовые признаки» — копыта и короткий хвост.

К сожалению, все подобные интерпретации к единому сюжету не сводятся. Отсутствует единый ключ, который позволил бы связать каждый из элементов рельефов владимиро-суздальских храмов в единое целое. Не исключено, что именно «Поучение» Владимира Мономаха позволяет понять основную идею, заложенную во владимирскую церковную белокаменную резьбу. Все образы, присутствующие на стенах Дмитриевского собора, при обращении к «Завету Иуды», который косвенно пересказывает Мономах, получают единое и достаточно логичное объяснение. Они — от пророка Давида (потомка Иуды и прародителя Богородицы) до птиц и львов, спящих с открытыми глазами, — оказываются связаны общим сюжетом: предсказанием о происхождении Спасителя. Это позволяет по-новому взглянуть на структуру сакрального пространства Владимирской земли и символику элементов, это пространство организующих. Интеграция вербальных и визуальных текстов позволяет вписать их в развитие идеи, ставшей со времен Илариона и первых древнерусских летописцев основой государственной идеологии. Но теперь она получила чрезвычайно важное дополнительное основание.

Принципиально новым моментом становится включение в «теорию» Нового Иерусалима идеи происхождения нового Спасителя из правящей династии князей. Им должен стать потомок нового Иуды, сына Иакова — Владимира Мономаха. В таком ключе становится понятнее та заметная роль, которую играл культ Богородицы в Северо-Восточной Руси. Тем самым династия северо-восточных князей была сакрализована.

В явном виде эта мысль будет сформулирована в «Сказании о князьях Владимирских» (XVI век). Согласно ему, византийский император Константин Мономах (1042–1055) якобы передал Владимиру Всеволодовичу нательный крест из дерева, на котором был распят Христос, царский венец, «сердоликовую чашу, из которой Август, царь римский, пил вино, и ожерелье, которое он на плечах своих носил, и цепь, скованную из аравийского золота, и много других даров царских» — со словами:

Прими от нас, о боголюбивый и благоверный князь, во славу твою и честь эти честные дары, которые с самого начала твоего рода и твоих предков являются царским жребием, чтобы венчаться ими на престол твоего свободного и самодержавного царства. Прими и то, о чем будут тебя молить наши посланцы — мы от твоего величия просим мира и любви: тогда церковь Божия утвердится, и все православие в покое пребудет под властью нашего царства и твоего свободного самодержавства великой Руси, так что теперь будешь ты называться боговенчанным царем, увенчанный этим царским венцом рукою святейшего митрополита кир Неофита с епископами <…> И с тех пор великий князь Владимир Всеволодович стал именоваться Мономахом, царем великой Руси <…> С тех пор и доныне тем венцом царским, который прислал греческий царь Константин Мономах, венчаются великие князья владимирские, когда ставятся на великое княжение русское.

Так что этому представлению была суждена долгая жизнь, вплоть до середины XVI столетия, когда государь, судя по всему, решит, что он уже и есть Спаситель…

***

Итак, автор «Поучения» — незаурядный мыслитель, который не только формулирует «теоретические» основы праведной жизни и с этой точки зрения оценивает свои действия. Он предлагает свой путь к спасению на предстоящем Страшном суде. Все «Поучение» проникнуто идеей покаяния. На это сориентированы все три произведения Мономаха. Поэтому князь и завершает его словами: «На Страшном суде без обвинителей сам себя обличаю». К этому он призывает и своих читателей.

Видимо, такая главная мысль «Поучения» и стала причиной его помещения в летописную статью 1096 года, разорвав сообщения о страшных знамениях приближающегося конца света. В нем предлагается образец того, что следует делать в этих условиях истинно верующему человеку: он должен честно вспомнить все свои прегрешения и срочно покаяться в них. Такое поведение, по мнению создателей Лаврентьевской летописи, видимо, было актуально и для 1377 года. До ближайшей потенциальной даты конца света — кириопасхи — тогда оставались все те же три с половиной года: в 6888 (1380) году Пасха выпадала на Благовещение…

И еще один чрезвычайно важный момент. Как мы помним, первыми древнерусскими летописцами был утвержден единый принцип законной передачи власти. Если раньше, судя по летописным сообщениям, возможно было приглашение на правление или вооруженный захват, то начиная с XI века источником власти на Руси признавалось исключительно происхождение правителя, его принадлежность к княжеской династии по мужской линии. Теперь в «Поучении» Владимира Мономаха эта мысль была дополнена и развита идеей богоизбранности династии. Ситуация изменилась лишь в годы ордынского владычества, когда основная часть древнерусских земель вошла в состав Улуса Джучи: князья должны были получать подтверждение своих прав на правление в виде ханских ярлыков. Однако и тогда Владимирское княжение признавалось ордынцами «старшим» над всеми прочими княжескими «столами», а при выдаче ярлыков ханы старались соблюдать древнерусские права наследования власти. В ходе борьбы против власти Орды идея богоизбранности великокняжеской власти получила дальнейшее развитие. Показательно в этом отношении оправдание архиепископом Вассианом Рыло (1467–1481) действий Ивана III, выступившего в 1480 году против хана Большой Орды Ахмата: будучи защитником православия, московский князь имел неоспоримое преимущество перед своим соперником. Победа на Угре придала новый импульс для закрепления сакрального статуса московского правителя и слияния идеи Нового Иерусалима / Третьего Рима с личностью великого князя. Своей кульминации обоснование легитимации правителя Москвы достигло в венчании на царство Ивана IV и его дальнейшей попытки принять на себя миссию спасителя православного мира. Однако пресечение династии потомков Мономаха и начавшаяся после этого Смута затронули представления о царской власти. Вопрос о легитимности выборного монарха столкнулся с проблемой богоизбранности как главного основания для пребывания на престоле. Перед этим условием меркла даже знатность происхождения. Так, для автора «Временника», дьяка Ивана Тимофеева, рассказывавшего о событиях Смутного времени, избранный на московский престол Василий Шуйский, родословная которого восходила к Рюриковичам, но который не был прямым наследником представителей пресекшейся правящей династии, оставался «ложным» царем, неугодным Богу. В годы Смуты сформировались новые признаки «правильного» правителя, угодного Богу. Он мог быть признан таковым лишь в том случае, если избран «всей землей», «полным» Земским собором, в котором должны были участвовать Освященный Собор, царский синклит и «всенародное множество»: «Глас бо народа, глас Божий». Богоизбранность верховной власти теперь подтверждалась «всенародным» волеизъявлением. Оно могло быть дополнено трехдневным постом в канун избрания и всеобщим покаянием в грехах (к этому прибег, например, Василий Шуйский 2 марта 1607 года). В то же время появление «природного царя», сакральность которого признавалась бесспорной в силу рождения (как это было с первым самозванцем), могло свести на нет результаты подобного избрания. Тем не менее общенародное волеизъявление, завершившееся венчанием на царство, стало основой сакрализации новой династии Романовых: «ни по чьему заводу и крамоле, Бог его Государя (Михаила Федоровича) на такой великий Царский престола избрал, мимо всех людей, по Своей неизреченной милости, и всем людям о его Царском обираньи Бог в сердца вложил едину мысль и утверждение» («Окружная грамота Московского Земского Совета во все Российские города» от 25 февраля 1613 года). Так в XVII веке получила новое воплощение идея спасения христиан богохранимым православным Московским царством, во главе которого стоит правитель, угодный Всевышнему, основы которой были заложены летописцами полтысячелетия назад. По сути, она сохранялась на всем протяжении царствования дома Романовых. Лишь события февраля — октября 1917 года положили конец представлению о богоизбранной царской династии. Впрочем, последовавшее затем всенародное избрание властей предержащих как основание их легитимации в какой-то мере является его продолжением — хотя и с совершенно иным идеологическим наполнением.