Случайно ли «Поучение» вставлено в летопись после рассказа о набеге половецкого хана Боняка на Киев в 1096 году? Обычно исследователи положительно отвечают на этот вопрос. Но так ли это?

Именно в этом сообщении половцы впервые отождествляются с «безбожными сынами Измаиловыми», за которыми, по представлениям первых древнерусских летописцев, должно последовать нашествие «нечистых человеков». Пока же, до «Кончины века», согласно Мефодию Патарскому, те «заклепаны в горе» Александром Македонским. Сразу за «Поучением» следует рассказ новгородца Гюряты Роговича, услышанный летописцем за четыре года до этого. Тот, в свою очередь, слышал от своего «отрока», посланного за данью в Печеру и Югру, что где-то на севере, за горой высотой до неба и скрыты те самые «человеки». Они уже третий год «секут гору», желая выбраться. Но медные врата, которыми Александр Македонский преградил им путь, залиты неким «сункулитом» — веществом, которое невозможно разрушить ни огнем, ни железом, — однако тот сам распадется в «последние дни» по повелению Божию.

А. А. Шахматов полагал, что «Поучение» было вставлено «здесь совершенно неожиданно и не у места» на последней стадии доработки «Повести» вместе с рассказом Гюряты Роговича и не связано с предыдущим текстом. В другом месте А. А. Шахматов утверждал, что создатель редакции «Повести» 1118 года дополнил предшествующую летопись «известиями, имеющими то или иное отношение к Владимиру Мономаху, и продолжил до статьи 6625 (1117) года, вписав в конец свода Мономахово „Поучение к детям“», то есть сделал это намеренно.

На то, что «Поучение» «разрывает собою текст летописного повествования 1096 г.», обратил внимание последователь А. А. Шахматова, М. Д. Приселков. По его мнению, «при удалении из настоящего его места „Поучения“» летописная статья «благополучно смыкается во вполне последовательный и связный рассказ». Из этого исследователь сделал следующий вывод:

Поскольку это, так сказать, собрание сочинений Владимира Мономаха невозможно связать ни с каким местом Лаврентьевского летописного текста, внутрь которого оно теперь попало, т. е. связать так, чтобы это не вызывало сомнений, постольку правильнее всего будет предположить, что это собрание Мономаховых сочинений или предшествовало, или последовало летописному тексту в целом.

С тем, что «Поучение» не связано с окружающими его сообщениями, соглашался и А. С. Орлов, автор монографии, посвященной Владимиру Мономаху.

Можно, конечно, полагать, что «Поучение» случайно попало в это место летописи по «какой-нибудь механической причине». Однако говорить о случайности можно лишь в том случае, если не удастся доказать обратного: работа летописца была делом весьма ответственным. Странно думать, что летописец, решивший продолжить рассуждения о «нечистых человеках» рассказом Гюряты, не заметил предшествующих ему нескольких листов с «Поучением». Скорее, он видел в них какую-то связь с предыдущим и последующим текстами.

Тем не менее практически все исследователи рассматривают все три текста, приписываемые Владимиру Мономаху, как самостоятельные произведения, вне контекста летописных сообщений, между которыми они находятся.

А. Н. Ужанков связал «Поучение» (точнее, лишь послание Владимира Всеволодовича) с общей эсхатологической направленностью — «лейтмотивом» первых летописей (но, заметим, не окружающих «Поучение» статей). «Основной посыл» письма он определил так: «будучи смертными (тленными), следует думать не столько о сегодняшнем дне, сколько о грядущем Страшном суде и готовиться предстать пред Судьею. А для того, чтобы быть прощенным на Суде, необходимо простить и ближних своих, покаяться и проявить смирение». Именно поэтому, по мнению исследователя, послание заканчивается словами: «На Страшном суде без обвинителей сам себя обличаю. И прочее». Это первая фраза тропаря[15], читающегося во время службы на первой неделе Великого поста и напоминающего о Страшном суде: «На Страшном судищи без оглагольников (обличителей) обличаюся, без свидетелей осуждаюся; книги бо совестные разгибаются, и дела сокровенные открываются».

На эсхатологическую ориентацию «Поучения» обратила внимание и белорусская исследовательница Любовь Викторовна Левшун, считавшая произведение Мономаха «исповедью-самоотчетом», которая пишется перед ожидающимся Страшным судом.