По словам Д. С. Лихачева, «если бы Лаврентьевская летопись сгорела, то „Поучение“ Владимира Мономаха было бы объявлено подделкой и защитить подлинность его было бы гораздо труднее, чем сейчас защищать подлинность „Слова о полку Игореве“», — настолько «Поучение» выпадает из общего ряда древнерусской книжности.
По мнению Д. С. Лихачева, «вполне точные жанровые аналогии» произведениям Владимира Мономаха «не найдены еще в мировой литературе». Тем не менее сам Д. С. Лихачев упоминает целый ряд параллелей к «Поучению детям» в средневековых западноевропейских текстах. Так, по его же словам, «жанр „поучений детям“ довольно распространен в средние века»: в этой части «Поучение» Владимира Мономаха
аналогично поучению византийского императора Василия, приписываемому патриарху Фотию, «Наставлению» французского короля Людовика Святого сыну Филиппу, поучению англосаксонского короля Альфреда и англосаксонским «Faeder Larcwidas» (Отцовское поучение) начала VIII в., сохранившееся в библиотеке тестя В<ладимира> В<севолодовича> М<ономаха> — англосаксонского короля Гаральда. Из поучений к простым детям «Поучение» В<ладимира> В<севолодовича> М<ономаха> близко к слову Василия Великого «како подобает человеку быти», поучению «некоего отца к сыну», «поучению Ксенофонта к сынома своима», наставлению Исихия, известному по Изборнику 1076 г., — по-видимому, исходной книге В<ладимира> В<севолодовича> М<ономаха>.
Зато аналогий «автобиографии» («Росписи путей и ловов»), действительно, до XVI века не находится. А вот личные письма родственникам — явление вроде бы вполне ординарное. Необычно лишь то, что в данном случае Владимир обращается не просто к кузену, но к убийце своего сына. Причем не осуждает Олега за это, а как бы оправдывает его.
В работе над «Поучением» Владимир Мономах, как и все древнерусские авторы, широко использовал прямые и косвенные цитаты из авторитетных текстов. Наиболее полно источники, которыми пользовался князь, установил Иван Михайлович Ивакин (1855–1910), которого чаще вспоминают как домашнего учителя детей Л. Н. Толстого, преподававшего им классические языки. Прежде всего, это, конечно, Псалтирь, с набора фрагментов из которой и начинается «Поучение». Кроме того, Мономах приводит несколько выдержек из «Поучения Василия Великого», известного по переводу, включенному в Изборник 1076 года, и еще одного поучения, которое входило в древнерусские Прологи[13]. Он также воспроизводит фрагменты из Первой книги пророка Исайи и из молитв, которые читаются в Триодях Постных[14].
По мнению советского филолога Владимира Валерьяновича Данилова (1881–1970), князь, кроме того, косвенно использовал в «Поучении» трактат раннехристианского римского автора III века Минуция Феликса «Октавий». Правда, Д. С. Лихачев полагал, что фрагмент, который В. В. Данилов возводит к «Октавию», — перефразированные отрывки из «Шестоднева» болгарского экзарха Иоанна. При этом исследователь ссылался на то, что
Владимир Мономах хорошо знал «Шестоднев» и опирался на него не только в своих сведениях о природе или в своих размышлениях о красоте и мудрости мироустройства, но и в своих общественных взглядах, пропагандируя новый политический порядок держания земли многими князьями-вотчинниками.
К тому же, по словам Д. С. Лихачева,
влияние «Шестоднева» Иоанна Экзарха на «Поучение» Владимира Мономаха касается не только общего смысла размышлений по поводу мудрости божественного мироустройства, но и самой стилистической манеры восхищения перед разнообразием мира: нагромождение риторических вопросов и восклицаний, перечисления и постановка глаголов в конце предложений…
Автор «Поучения» демонстрирует хорошее знакомство с литературой своего времени. Возможно, он знал ее не только в переводах. Вопрос о том, на каких языках разговаривали (и читали!) при княжеских дворах, до сих пор практически не поставлен. Сам Владимир Мономах писал, что его отец, Всеволод Ярославич, «дома седя, изумеяше 5 язык — в том бо честь есть от иных земль». До сих пор идут споры, что это были за языки: обычно называют латинский, немецкий, венгерский, половецкий, литовский, торческий, косожский, абезский, «скандинавский», язык волжских болгар и др. Единственно, в чем сходятся все, — Всеволод, безусловно, владел греческим языком, поскольку был женат на греческой принцессе. Пять языков — это, конечно, много. Но, судя по матримониальным связям, каждый князь должен был достаточно свободно общаться по меньшей мере на четырех языках: чтобы беседовать со своей матерью (у которой он воспитывался лет до шести-восьми), отцом, женой и подданными. Древнерусский язык, судя по всему, выполнял функции языка-посредника, языка межнационального общения в окружении князя.