Первых древнерусских летописцев по праву можно назвать интеллектуалами. Историки XVIII и XIX веков исходили, как правило, из принципа непосредственности отражения в летописях исторической реальности. Однако уже на начальных этапах становления филологических наук (к числу которых вплоть до середины XIX века относилась история) исследователи обратили внимание на то, что любой текст представляет собой лишь внешнюю форму, выражение или проявление духовной жизни автора, которая за этой формой скрывается. Поэтому ориентация современного нам человека на «протокольную» точность летописного изложения затрудняет выявление более глубоких пластов информации, обязательно присутствующих в средневековых произведениях. Внутреннее как бы поглощается внешним, затухает в нем. Вопрос поэтому в том, как сквозь то, что пишет летописец, понять, о чем он рассказывает.

Знаком, указывающим на присутствие в изложении скрытой информации, могут служить детали повествования, то, как летописец описывает происходящее. Понять скрытые оценки и характеристики, которые дает летописец описываемым событиям и упоминаемым историческим лицам, мы сможем, ответив на вопрос: почему он использовал тот, а не другой образ, оборот или фразеологизм?

Ключом к пониманию смыслов, скрытых от «несведущих», чаще всего являются используемые автором летописного сообщения прямые и косвенные цитаты из авторитетных в его время текстов. Подразумевалось, что они должны быть известны читателям, как писал уже знакомый нам Иларион, «преизлиха насыштьшемся сладости книжныа». Каждая из таких цитат несла в себе «память контекста», из которого была позаимствована. Правильно определив источник цитаты и мысленно продолжив ее, читатель получал доступ к тому, что хотел поведать ему автор летописи, но не считал необходимым или возможным писать об этом прямо.

Как только такая сокровенная информация становится доступной нашему «умственному взору», оказывается, что летописец — вовсе не прагматик. Он создает чрезвычайно сложную интеллектуальную конструкцию. Она не просто давала возможность вскрыть суть происходящего, докопаться до высшей истины, как представлял ее себе летописец. Она позволяла избежать или, по крайней мере, уклониться от нажима «сверху». Даже если чернец-летописец вынужден был руководствоваться в своем труде «мирскими интересами», политическим заказом светского правителя, он мог придавать создаваемому тексту окраску, противоречащую точке зрения заказчика. Важно подчеркнуть и то, что светский владыка, видимо, вынужден был признавать такое право за составителем или редактором летописи. Именно так уже в начале XV века понимался смысл работы создателей «Повести временных лет». Завершая летописное сказание о нашествии в 1408 году Едигея на Москву, его автор прямо подчеркивал:

Все здесь написанное, может, и неприятно кому-то читать, будто случившееся в нашей земле нами изложено непочтительно: но мы, не досаждая, не завидуя чести вашей так поступили, но так, как это делалось в Начальном летописце Киевском, который все происходящее в стране описывал без обиняков. Но и первые наши правители без гнева повелевали описывать все хорошее и плохое, что происходило <…> как и при Владимире Мономахе великий Сильвестр Выдубичский, писавший ничего не приукрашивая, почтен был. Мы же этим наученные, так же все случившееся в наши дни не пропускаем, чтобы властители наши видели это и ко всему этому прислушивались.

Примечательно, что для летописца XV века право описывать происходящее так, как было, «не обинуясь», уже нуждается в специальном подкреплении: ссылке на авторитет «Началнаго летословца».

Конечно, отрицать определенную политическую ангажированность летописца — значит вступать в противоречие с тем фактическим материалом, который известен любому, кто знакомился с древнерусским летописанием. По мнению А. А. Шахматова, речь шла о защите летописцем интересов того или иного летописного («политического») центра. Д. С. Лихачев же полагал, что «идеологическая» сторона летописи — прежде всего классовая или сословная (не уточняя, правда, насколько были сформированы те или иные классы и сословия во время создания летописного текста).

Между тем, по вполне справедливому замечанию российского литературоведа Василия Николаевича Малинина (1849–1927), «при теократических воззрениях автора, истинная религия одна только составляла основу государственной жизни народов и обусловливала их историческое призвание». Эта мысль была развита почти забытым сегодня замечательным историком Дмитрием Николаевичем Егоровым (1878–1931). Он обратил внимание на «библиократизм» средневековой литературы:

Выявление степени влияния церковного элемента позволяет подойти к средневековому писателю с совершенно новой и, мне кажется, весьма плодотворной стороны: возникает цепь новых вопросов, выясняются многие незамеченные подробности не только стиля, но и метода его работы. Специально для рассмотрения средневекового историка выяснится ряд новых критических задач, в значительной степени меняющих благосклонное, в общем, и доверчивое к нему отношение.

Исследователь точно и емко охарактеризовал влияние Библии на тексты средневековых источников:

Влияние Библии на все средневековье ни с чем не сравнимо и стоит в теснейшей зависимости от общей церковности всей культуры… Часто Библия в средние века представляется в виде бесконечной сокровищницы аргументов, убедительнейших цитат, одинаково пригодных и одинаково доказательных для всякого спора, богословского или политического <…> Библия <…> великая божественная энциклопедия примеров, целостных фактов, поучительных событий. Раскрыть все богатство фактических примеров может лишь толкование, экзегеза, и, поэтому, способы толкования, а в связи с ними, и емкость божественной энциклопедии, ее безграничная приложимость ко всяческим явлениям современности, все увеличиваются: кроме <…> буквального значения постепенно все расширяется круг иносказательного толкования — находят смысл моральный, тропологический[10], анагогический[11], типический. Таково научное значение Библии для средневековья[12].

Все это справедливо и по отношению к начальному древнерусскому летописанию.

Уже в первых древнерусских летописях для характеристик и сентенций, которые высказывались по ходу изложения, широко использовались как прямые, так и косвенные цитаты из Библии, литургических и апокрифических произведений, а также библейские фразеологизмы. Но если буквальные цитаты достаточно очевидны и, как правило, не вызывают затруднений при интерпретации летописного сообщения, то обнаружить косвенное цитирование почти всегда трудно, поскольку для этого требуется доскональное знание библейских текстов и сюжетов.

Кроме того, летописцы часто использовали отсылочные сравнения (например, княгиня Ольга, приехавшая к византийскому императору, сравнивалась автором «Повести временных лет» с царицей Савской, а Владимир, по словам летописца, был женолюбив «якоже и Соломан»). Подобные аналогии могли приводиться для нравственной оценки исторических лиц и для определения сущности описываемых событий. С их помощью летописец подсказывал читателю ключ к пониманию подтекста своего повествования.

Гораздо сложнее обнаружить и понять скрытые библеизмы, которые пронизывают практически все летописные тексты. Чаще всего это фразеологизмы, заимствованные из сакральных текстов. Их заметить еще труднее, чем косвенные цитаты. Зато, если их обнаружить, они могут дать историку информацию, существенно превышающую по своему объему и значению буквальный смысл текста.

Все эти приемы позволяли создавать довольно сложные по своей сути интеллектуальные конструкции, в которых летописцы не только описывали давно прошедшие и совершающиеся на их глазах события, но и давали им моральные оценки, пытались понять и объяснить своим читателям, каков был высший смысл происходящего, а также, как это ни покажется странным, прогнозировать ближайшее будущее.

Попробуем и мы разобраться с этой точки зрения в том, каковы были основные идеи, заложенные в первых древнерусских летописях.