А. А. Шахматов одним из первых обратил внимание на то, что в основе летописей лежала некая идея и их создание не было делом случая. Однако до сих пор никому не удалось ответить на простой, казалось бы, вопрос: какая мысль превращала внешне пестрый, сложный, неоднородный конгломерат отдельных годовых известий и «произведений разных жанров» (Д. С. Лихачев) в стройную, законченную на каждом этапе своего развития конструкцию? Что оживляло всю летописную композицию и позволяло продолжать и продолжать ее в течение нескольких столетий?

На этот вопрос пытался ответить Д. С. Лихачев. Однако его взгляды на то, как летописец выстраивал свой труд, отличаются противоречивостью.

С одной стороны, он настаивал на том, что летописец, «механически соединяя в единой хронологической сети под одним годом разнохарактерные и разнокалиберные события, не связанные между собой единой причинно-следственной зависимостью», просто иллюстрировал «суету сует мира сего». Именно в «непоследовательности летописца», по мнению Д. С. Лихачева, состояла «ценность летописи, так как только благодаря ей в изложение властно вторгаются опыт, непосредственное наблюдение, элементы реализма, политическая злободневность — все то, чем так богата и благодаря чему так ценна русская летопись». Такое «механическое соединение в годовой статье различных известий подчеркивало якобы провиденциальную точку зрения летописца, его особую „философию истории“, связанную с его церковными представлениями». Хотя в другом месте, как мы помним, Д. С. Лихачев, по существу, отрицал религиозность составителя летописи.

С другой стороны, Д. С. Лихачев писал:

Летопись — произведение монументального искусства, она мозаична. Рассмотренная вблизи, в упор, она производит впечатление случайного набора кусков драгоценной смальты, но окинутая взором в ее целом, она поражает нас строгой продуманностью всей композиции, последовательностью повествования, единством и грандиозностью идеи.

Очевидно, «продуманная композиция» не могла сочетаться с «механическим соединением» «случайных» фрагментов. В каждом «куске драгоценной смальты», из которых составлено летописное повествование, должен был присутствовать элемент общей идеи, в каждом из них должно содержаться что-то, позволяющее реализовать некий единый замысел.

Попробуем проследить, что же может объединять отдельные летописные сюжеты.

***

Уже в самых первых строках «Повести временных лет», как представляется, должна была быть заложена, так сказать, программа всего дальнейшего изложения. Однако начальные слова ее вызывают больше вопросов, нежели разъясняют, о чем, собственно, собирался писать летописец.

Напомним их: «Се повести времяньных лет откуду есть пошла руская земя, кто в Киеве нача первее княжити и откуду руская земля стала есть. Се начнем повесть сию». До сих пор среди исследователей нет единого мнения, как понимать эти первые строки Лаврентьевской летописи. Традиционно они переводятся так: «Повесть о минувших годах, откуда пошла Русская земля, кто в ней стал первым княжить, и откуда возникла Русская земля». Однако подобный перевод не поясняет, какая разница между тем, «откуда пошла» и «откуда возникла Русская земля». Мало того, оказывается, что на эти вопросы отвечает уже первая датированная статья «Повести временных лет»: «В год 6360 [852], индикта 15, начал царствовать Михаил, стала прозываться Русская земля». На это еще в 1930 году обратил внимание Н. К. Никольский:

при сопоставлении заглавия «Повести» с ее составом, нельзя не прийти к выводу, что оно не соответствует известной нам Сильвестровской ее редакции, а более тесно связано с содержанием вводных статей <…> В заглавии обозначены три вопроса, решение которых должно было бы простираться на содержание свода в его целом. Между тем, уже во вводных статьях даны ответы на два первых вопроса заглавия.

Из этого следовал несколько парадоксальный вывод: название «Повести» относится только к ее вводной части.

Любопытно, что свод, который, по мнению А. А. Шахматова и его последователей, предшествовал «Повести», носил гораздо более ясное название, сохранившееся в Новгородской первой летописи младшего извода: «Временник, еже есть нарицается Летописание князеи и земля Руския, и како избра Бог страну нашу на последнее время» (то есть избрал ее центром мира перед концом света и Страшным судом). Богоизбранность Русской земли, упоминаемая в этом названии, существенно отличается от ветхозаветного понятия, обозначаемого тем же словом. Речь здесь идет не об этнической, территориальной или «политической», но о конфессиональной избранности. Здесь явно подразумевалась история христианского просвещения Руси. Крещение и христианизация Руси, завершившаяся учреждением киевской митрополии, воспринимались как начало подготовки к концу света, поскольку проповедание Евангелия «по всей вселенной» — согласно Евангелию от Матфея — непосредственно должно предшествовать Страшному суду: «И проповедано будет сие Евангелие Царствия по всей вселенной, во свидетельство всем народам; и тогда придет конец» (Мф 24: 14).

Теперь же на смену прежнему рассказу пришло повествование, ставившее перед собой гораздо более сложную задачу: на смену явной ориентации на «последнее время» пришли, казалось бы, нейтральные «повести времяньных лет».

Что же такое «временные лета»?

Обычно это словосочетание переводится как прошедшие, минувшие, преходящие, древние годы. Однако, как заметил один из наиболее авторитетных современных лингвистов-древнерусистов Алексей Алексеевич Гиппиус, «видеть здесь значение „прошлый, минувший“ нет оснований». В то же время под «временными» могли подразумеваться и не вечно существующие, земные (не вечные) годы, что придавало бы обороту, избранному летописцем для наименования своего труда, сакральный оттенок. Употребление в этом смысле слова «временной» — случай довольно редкий, хотя и не уникальный. Гораздо чаще, однако, в подобных ситуациях (в том числе и в «Повести временных лет») использовались другие прилагательные: «предътекущии», «предибудущии», «преднии», либо «мимотекии». Очевидно, предпочтение слову «временные» было отдано не случайно.

В свое время, обратившись к загадке названия «Повести временных лет», А. А. Гиппиус обратил внимание на то, что «исходя из общих представлений о характере средневековой книжной культуры, естественнее предполагать, что в названии Начальной летописи была использована некоторая устойчивая модель, что в нем, возможно, содержалась отсылка к какому-то тексту-источнику, ясная древнерусскому читателю, но скрытая от глаз современного исследователя». Чтение, полностью совпадающее с интересующим нас текстом и по структуре, и по грамматической форме (временных лет), было обнаружено архимандритом Амфилохием в псковском Апостоле 1307 года. Позднее аналогичное чтение было обнаружено А. А. Гиппиусом в евангельских и апостольских чтениях на Пасху XII века: «несть вам разумевати времяных лет, яже Отець положи своею областию». Близкое понимание загадочного словосочетания, но на других основаниях, практически одновременно с А. А. Гиппиусом предложили специалист по древней славянской книжности Михаил Федорович Мурьянов (1928–1995) и американский славист Хорас (Гораций) Грей Лант (1918–2010).

О чем же шла речь?

Прямую параллель словосочетание «временные лета» находим в Коломенском (1406) списке «Толковой Палеи» (комментированного Ветхого Завета), памятника, текстологически связанного с «Повестью». Здесь читаем: «како убо взможемь приступльше испытати, еже Творець Своею областию положи, яко же и Сам отвеща Своим учеником, егда вопрашахуть Его: „Господи, аще в лето се устрояеши царство Израилево?“ К ним же отвеща Исус: „Несть вам разуметь временных лет, яже Отець Своею властию положи“» (в синодальном переводе: «Посему они [апостолы], сойдясь, спрашивали Его, говоря: не в сие ли время, Господи, восстановляешь Ты царство Израилю? Он же сказал им: не ваше дело знать времена или сроки, которые Отец положил в Своей власти» [Деян 1: 6–8]). Вряд ли перед нами случайное совпадение. Скорее это относительно устойчивый оборот, который функционирует как фразеологизм и означает последние времена. Подтверждением такого предположения может служить название Апокалипсиса в Геннадиевской Библии (1499): «временных притчей проречения».

Тогда первые строки «Повести», ставшие ее условным названием, можно перевести так: «Вот — предсказания (или предвозвещения) последних времен от начала Русской земли. Кто в Киеве начал первым княжить, и откуда Русская земля стала — так начнем эту повесть».

Такое понимание названия «Повести временных лет» дает основания для предположения, что в первых строках одной из первых древнерусских летописей речь идет не только о прошедших и преходящих годах, но и о конечной цели повествования. Оно, следовательно, должно было быть доведено до «Царства Славы», когда наступит последний день мира сего (временного) — перед концом света и Страшным судом. Одновременно — это и та идея, которая могла бы объединить и, видимо, действительно объединяет всю «Повесть», придавая ей единство, цельность, законченность. Повествование может быть завершено в любой момент, как только появятся знамения наступающего конца мира, но до этого оно будет представлять собой «вечно продолжающийся итог» (Д. С. Лихачев). Потому-то летопись фактически лишь начинается в XI веке и не имеет конца.

Вместе с тем становится ясно, что у летописца имелся «особый интерес» не только «к первопричине событий, к началу, к происхождению тех или иных исторических явлений», как считал Д. С. Лихачев, но и к завершению мировой истории, к итогам описываемых им событий. Создатели первых летописей писали не только о прошлом, но и о будущем.

В таком ключе становятся понятнее и даты создания летописных сводов.

Появление Древнейшего свода практически точно совпадает с рассчитанной в «Раздрешении неизреченнаго откровения» Ипполита Римского датой конца света — 1037 годом. После того как ожидавшееся в том году светопреставление не наступило, стало ясно: точную дату его нельзя рассчитать. Зато можно прислушаться и присмотреться к знамениям, которые должны предшествовать завершению земной истории.

Дополнение смысла «Повести» эсхатологическим планом изложения позволяет легко объяснить, почему летописец с такой настойчивостью фиксировал события, далекие от «мирских страстей и политических интересов»: затмения Солнца и Луны, налеты саранчи, землетрясения, моровые поветрия, наблюдения комет, огненных столпов, «знамений змиевых» и т. д., и т. п. Все подобные явления подпадают под категорию предвестников конца света, а потому каждое из них могло стать логическим завершением труда летописца — в полном соответствии с программой, провозглашенной в названии одной из первых древнерусских летописей.

В самом конце «Свода Никона» под 1068 годом сообщается о нашествии «иноплеменников»-половцев. Согласно апокрифическому «Откровению» Мефодия Патарского (Псевдо-Мефодия), на которого часто ссылались первые древнерусские летописцы, это могло служить одним из знамений приближающегося конца света. Мало того, тот же Мефодий Патарский утверждал, что конец света должен был случиться «в первый месяц девятого индикта». Ближайший 9-й индикт наступал 1 сентября 1072 года — через три с половиной года после «прихожения поганых половцев», а именно на этот срок, как считалось, дьявол будет освобожден в «последние дни». Очевидно, поэтому здесь же приводится так называемое «Поучение о казнях Божиих», в котором подробно перечисляются знамения грядущего конца человеческой истории, перечень грехов, в которые впали люди, и примеров поведения, достойных настоящего христианина, — за чем следует призыв к покаянию. Этот призыв еще не раз вспомнят древнерусские авторы последующих веков.

Нашествие «иноплеменников» будет иметь особое значение и для последующих поколений летописцев. В «Откровении» Мефодия говорилось, что «последние времена» будут ознаменованы нашествием сначала «сынов Измаиловых», а затем «нечистых человеков» и, наконец, народов Гог и Магог, которых когда-то «заклепал» Александр Македонский в Етривской пустыне, — и сразу за этим наступит конец света. Поэтому каждый раз, когда на Русь нападали «поганые», перед летописцем вставала непростая задача: понять, кто эти новые «иноплеменники» — пока еще «Измаильтяне»? или уже «нечистые человеки»? Это давало бы ему возможность понять, насколько близок конец света.

Так, летописная статья 6601 (1093) года начинается с упоминания индикта («индикта 1 лето»), а в конце статьи 6604 (1096) года следует не совсем обычное указание: «это было в середине 4 индикта». Две эти даты образуют своеобразную рамку в три с половиной года — как мы помним, срок, на который в Конце времен дьявол будет отпущен на землю. В этих записях, которые завершают «Начальный свод», потрясает обилие дурных предзнаменований: едва ли не весь текст летописи за этот период представляет собой перечень примет приближающегося конца света. Сообщается и о знамении в Солнце, и о падении с неба некоего змея, и о землетрясении, и о появлении «волхвов», и о налетах саранчи, и о моровых поветриях, и, наконец, о «нахождении» иноплеменников. Здесь же вновь встречаются пространные рассуждения о казнях Божиих. Но самое главное, в этой статье, ссылаясь на Мефодия Патарского, летописец впервые называет половцев «безбожными сынами Измаиловыми».

Индиктом завершается и «Повесть временных лет» по Лаврентьевскому списку. Уточнение Сильвестра, что он закончил свой труд в 9-м индикте, становится понятным, если еще раз вспомнить, что написано у Мефодия Патарского о дате наступления «последних дней».

Вместе с тем продолжала развиваться идея, заложенная Иларионом в «Слове о законе и благодати»: перед грядущим апокалипсисом центр православного мира переместился в Киев — Новый Иерусалим.

Эта тема является ведущей и в «Повести временных лет». Летописец сначала в недатированной части рассказывает о том, как после раздела земли между сыновьями Ноя (вот откуда пошла Руская земля!) Слово Божие было утрачено (разделение языков — начало собственно язычества), а затем вновь обретено — через «преложение Книг» (Священного Писания) на славянский язык. Между этими рассказами автор «Повести временных лет» вставил легенду о том, как апостол Андрей, остановившийся на днепровских «горах» (крутом правом берегу), предсказал основание Киева: «Видите ли горы эти? На этих горах воссияет благодать Божия, будет город великий, и воздвигнет Бог много церквей».

Затем, на первый взгляд, тема перехода богоизбранной земли на Русь отходит на второй план. Однако это не так. Просто эта идея развивается летописцами в образах, которые нашему современнику не вполне очевидны.

Свидетельством о том, что именно Киеву суждено стать новым центром христианского мира, становятся знаменитые слова Олега, захватившего столицу полян: «Се буди мати городом русскым». По мнению Д. С. Лихачева, «слова Олега имеют вполне точный смысл: Олег объявляет Киев столицей Руси». «Мать городов», по мнению автора этого комментария, просто является буквальным переводом греческого слова μητρόπολις — «столица» (греческое слово πολις женского рода). Дело, однако, в том, что в древнерусских текстах матерью городов назывался только один город — Иерусалим. Так что Киев здесь называется летописцем (а мы в данном тексте «слышим» именно его, а не Олега) не просто столицей Руси, но центром богоспасаемого мира.

Утрата Константинополем этой функции подчеркивается вымышленными обстоятельствами падения столицы Византии при осаде ее Олегом в 907 году. Греки якобы сдались, когда тот приказал поставить свои корабли на колеса и подойти к Царьграду со стороны суши. Это — прямое воплощение бытовавшего в Византии предсказания, согласно которому «Седмохолмый» падет, когда неприятельский флот «переплывет сушу», но потом люди «от рода русского» возьмут его под свою защиту. В таком прочтении становится понятным и упоминание о том, что Олег повесил щит на городские ворота Константинополя. Вешал ли «реальный» Олег свой щит на врата Царьграда, не знает — да и, скорее всего, никогда не узнает — никто. Но так, согласно пророчеству Иезекииля, поступали воины, бравшие город Тир под свою защиту. Упоминание же представителей «рода русского» в греческих пророчествах заставляет вспомнить первые строки договора с греками, заключенного Олегом в 6420 (911) году: «мы от рода Рускаго…»

Об утрате Константинополем статуса центра православного мира косвенно повествует и сообщение о визите княгини Ольги к византийскому императору. Летописная интерпретация этого исторического события, подробно описанного Константином Багрянородным, превращает язычницу Ольгу в лучшего знатока христианских законов, нежели греческий император. В данном рассказе речь идет о том, что Русь перенимает у Византии пальму первенства в христианском мире — буквально с момента крещения первой княгини-христианки.

Продолжением этой темы является и заявление князя Святослава о том, что он хочет жить в «Переяславци на Дунае, яко то есть середа в земли моей». Естественно, эта речь Святослава — не протокольная запись, а текст, созданный гораздо позднее летописцем-христианином. И это — не политическая декларация, имеющая какую-то экономическую основу. «Середой земли» в древнерусской литературе домонгольского времени обычно называли все тот же Иерусалим.

Окончательное же закрепление за Киевом нового статуса центра богоспасаемого мира — Нового Иерусалима — происходит после крещения Руси князем Владимиром. Об этом, в частности, свидетельствует летописный рассказ о строительстве храма Успения Пресвятой Богородицы (Десятинной церкви). Он едва ли не дословно воспроизводит повествование о возведении Храма Господня Соломоном в библейской Третьей книге Царств. Для летописца и его читателей образ Владимира, очевидно, отождествлялся с Соломоном, образ Киева — с Иерусалимом, а образ Десятинной церкви — с «домом Господа». Да и сама Десятинная церковь была освящена 11 мая, в день, когда в 330 году византийский император Константин Великий посвятил свою новую столицу Богоматери, что было отмечено в греческом месяцеслове как праздник обновления Царьграда.

Так идея, присутствовавшая в «Слове о законе и благодати» Илариона, закреплялась и развивалась в первых древнерусских летописях.

***

Но какой смысл имели прочие летописные сообщения? Как они могли быть связаны с центральной эсхатологической темой?

Вернемся к переименованию летописи. Уже через несколько лет после произнесения Иларионом «Слова о законе и благодати», когда ожидавшийся в 1037 году конец света не состоялся, изменилось представление о возможности спасения. На смену большой эсхатологии, согласно которой все христиане после смерти должны были получить Царствие Небесное, пришла так называемая малая эсхатология. На Руси, как и в Западной Европе, получает распространение идея воздаяния за конкретные дела — добрые и злые, праведные и греховные, — совершаемые христианами на этом свете: по словам Мефодия Патарского, «иное наказание от Бога будет праведным и верным». Такая мысль последовательно проводится в Изборнике 1076 года. Одновременно возникает представление о необходимости фиксации деяний человека, которые должны получить оценку на Страшном суде. На Руси книги, в которые записываются дела людей, назывались «книги животные», или «книги живущих», или «книги вопросные», или «книги чистые», или «книги спасаемых», или просто «книги». Они должны были быть представлены Спасителю на Страшном суде. Однако в отличие от стран Западной Европы, в которых тогда появились такие перечни, древнерусские реальные «книги живущих» до сих пор неизвестны. Не исключено, что в качестве таковых вполне могли рассматриваться летописи, которые со второй половины XI века превращаются, помимо всего прочего, в реестр деяний людей, упоминающихся в них. При этом были возможны ситуации, когда какими-то деяниями человек грешивший мог искупить свои неправедные поступки. Примером, по мнению летописца, может послужить жизнь князя Владимира Святославича. Он не только крестился сам, но крестил всю Русь — и тем самым искупил и братоубийство, и распутную жизнь, которую вел прежде.

***

Судя по всему, ориентация на спасение в конце мира — сначала коллективное (большая эсхатология), а позднее индивидуальное (малая эсхатология) — определяла важнейшую социальную функцию летописи: фиксацию нравственных оценок основных персонажей исторической драмы, разворачивающейся на богоизбранной Русской земле, которая под пером первых создателей древнерусских летописей рассматривалась в качестве претендентки на то, чтобы стать центром спасения человечества на Страшном суде.

Глобальность цели, которую ставили перед собой первые летописцы, предполагала многоплановость изложения, охват широкого круга самых разнообразных по своему характеру событий. Все это задавало самым ранним древнерусским летописям ту глубину, которая обеспечивала и возможность их «прагматического» использования для доказательства, скажем, права на престол или как своеобразного свода дипломатических документов, и чтения в качестве нравственной проповеди, или собственно исторического, либо беллетристического сочинения. При этом создатели самых ранних летописных сводов не только объясняли суть происходившего когда-то и происходящего на их глазах, но и — самое главное! — пытались предвидеть будущее.

***

Итак, в первых древнерусских летописях идея богоизбранности Руси, впервые сформулированная Иларионом, получила развернутое обоснование. В них было дано объяснение, откуда пошла Руская (говоря современным языком, православная) земля и как ее центр переместился из Царьграда в Киев. Крещение Руси завершило этот процесс. Теперь, накануне грядущего конца света, она отвечала перед Богом за спасение всех людей, обращенных в христианство. Новый стольный град подготовился к встрече Спасителя. Однако рассчитанная дата предстоящего светопреставления прошла, но земная история человечества не завершилась. Пришлось вспомнить, что время наступления Царства Божия не известно ни ангелам, ни людям. Поэтому внимание всех последующих летописцев переключилось прежде всего на поиск знамений, предшествующих этому событию. Но и надежда на то, что предсказать точное время наступления конца света возможно, все-таки не умерла. Таковой мог стать и год, на который приходилась кириопасха (об этом, например, писал летописец, оставивший первое сообщение о Куликовской битве), и год, на который выпадал 9-й индикт, и дата завершения сразу нескольких циклов обновлений стихий… Однако на такие «промежуточные» потенциальные даты светопреставления, встречающиеся в летописях XII–XV веков, исследователи, как правило, не обращают внимание. Их обычно занимает только 7000 год от сотворения мира (1492-й от Рождества Христова), когда в Московской Руси с замиранием сердца ожидали наступления конца света — «и о сем молва была в людях не только в простых, но и преимущих», как писал современник. Но и по истечении семитысячного года «смущение умов» не прекратилось. Назывались все новые и новые возможные даты: то 7007 (1499) год, то 20 февраля 1524 года (Николай Булев), то 7070 (1562), то 7077 (1569) год (тогда получила распространение идея, что история должна завершиться в год, содержащий семерки), то, наконец, 1666 год, в котором современники видели «число зверя»… Впрочем, и в наши дни периодически появляются подобные «предсказания» — достаточно вспомнить ожидавшийся в 2000 году компьютерный «апокалипсис».

Вместе с тем в общественном сознании на протяжении всех последующих веков закреплялось и развивалось представление о богоизбранности Русской земли — то в ви́дении ее как Нового Иерусалима или Нового Израиля, то в восприятии ее как Третьего Рима, то как Святой Руси. Примечательно, что постепенно эта, поначалу сугубо религиозная, идея в Новое время все больше приобретала черты идеи имперской, чтобы уже в Новейшее время стать пусть и не вполне осознанным основанием претензий России — как единственной в мире носительницы «истинной духовности» — на политическое лидерство.

Причем во главе новой столицы мира должны были стоять прямые наследники первых киевских князей, зафиксированных в исторических источниках. В самых ранних древнерусских летописях был сформулирован династический принцип передачи власти. Это следовало из вымышленных слов Вещего Олега, обращенных к Аскольду и Диру: «„Вы не князья, ни рода княжеского, но я княжеского рода“, — и вынес Игоря: „а это сын Рюриков“». Правда, о Рюрике летописцы тут же забыли. О нем вспомнит только Иван Грозный, в годы правления которого Рюрик будет назван потомком Августа-кесаря, что должно было еще больше укрепить авторитет и легитимность правящей династии.