В конце концов это Мейси – тот, кто останавливает меня. Моя Мейси, которая стоит в душном гараже и смотрит, как я уже в шестой или седьмой раз вскидываю бейсбольную биту над головой, а Иззи съеживается в углу между деревянными стенами, обхватив руками голову, чтобы защитить ее от моих ударов. Видна кровь. Она струйкой стекает у нее из носа. Ярко-красная кровь, похожая на ягоды красной смородины, капает на бетонный пол.

– Мамочка… – произносит Мейси, и это простое слово для меня сейчас будто удар под дых. «Мамочка…» В руке у нее мой сотовый телефон. – Мамочка… – опять шепчет она, протягивая мне мобильник, хотя ее испуганный взгляд перелетает с Иззи на меня и обратно, и при виде того, как дрожит телефон у нее в руке, понимаю, что боится она не Иззи. А меня.

Глазенки у нее широко раскрыты от ужаса и уже наполняются слезами. Мейси стоит в своем платье принцессы, поскольку настояла на том, чтобы надеть его сегодня, а я в запарке не стала возражать. Это красивое платье из органзы – маскарадный костюм для Хеллоуина, который Мейси считает подходящим для повседневной носки, с вышивкой из блесток на лифе. На ногах у нее сверкающие туфельки на высоком каблуке, на голове диадема. Сиреневого цвета, украшенная перьями и разноцветными стразиками, она косо сидит на макушке, грозя вот-вот свалиться оттуда.

Мейси всего лишь ребенок. Ничем не испорченный ребенок, который наблюдает, как его мать избивает до полусмерти другую женщину, в то время как та умоляет ее прекратить.

– Это дедуся звонит, – говорит она, изо всех сил стараясь не расплакаться, и в этот момент я теряю контроль над своим телом. Ноги у меня подкашиваются. Бита выпадает из рук.

– Передай дедусе, что я ему перезвоню, – говорю я, оседая на землю, словно цветок, увядший под лучами полуденного солнца, а Иззи тут же пользуется этим – избитая, но не сломленная Иззи, которая хромает и истекает кровью, но все еще жива, – чтобы сбежать. У меня не хватает духу остановить ее, когда она ковыляет в дом за сумочкой и ключами, а потом направляется к своей машине. Смотрю, как она забирается за руль, не сразу заводит престарелый мотор и выезжает на улицу, все еще сжимая в кулаке медальон со своим именем.

Иззи может подождать.

– Всё в порядке, – говорю я Мейси, протягивая ей мизинец, как это сделал бы только Ник. – Честное-распречестное на мизинцах, что все хорошо.

И когда она зацепляет его своим крошечным мизинчиком, то уже слабо улыбается, хотя рука у нее по-прежнему дрожит, а кончики пальцев у меня в крови.

* * *

Вваливаюсь в дежурку отдела полиции, держа на руках Феликса, а Мейси следует за мной по пятам. Меня встречает все та же секретарша в форме, и на сей раз мне не приходится ждать пятнадцать минут, чтобы поговорить с детективом. Кауфману сразу же звонят, и он быстро появляется, остановившись передо мной и пристально глядя на меня и моих детей.

– Миссис Солберг… – произносит детектив вместо приветствия. Не пойму, это озабоченность пробегает у него по лицу или же что-то больше похожее на недоверчивость или скепсис, но мне на это плевать. Рот у меня открывается, и из него вырываются слова:

– Это она сделала! Это она убила Ника!

– Кто, миссис Солберг? Кого вы имеете в виду? – уточняет детектив.

– Иззи, – отвечаю я.

– А кто такая Иззи? – без особого любопытства интересуется он, и я отвечаю не сразу, потому что не могу подобрать нужные слова, чтобы все объяснить. Кауфман опять спрашивает, кто такая Иззи, и на сей раз мне удается ответить.

– Сиделка моей матери. Иззи Чепмен, – говорю я и, когда начинаю рассказывать, кто она такая и чем занимается, невольно гадаю, насколько все это правда – может, Иззи все наврала, чтобы обмануть нас; ведь мы с отцом легко доверились ей, поскольку так отчаянно нуждались в чьей-либо помощи, что поверили бы чему угодно…

– И какая же причина могла быть у мисс Чепмен для того, чтобы убить вашего мужа? Какой у нее был мотив? – спрашивает Кауфман, делая шаг вперед, и когда я сбивчиво отвечаю, не желая или не в состоянии понизить голос хотя бы ради детей: «Я не знаю, я не знаю, но это она его убила! Я знаю, что она это сделала!» – детектив Кауфман отводит меня в комнату для допросов и предлагает начать с самого начала. Но предварительно звонит своей коллеге, тоже детективу, женщине по имени Хауэлл, чтобы она пришла и забрала у нас Мейси. Мейси слишком мала, чтобы присутствовать при разговоре, который вот-вот у нас состоится, и, хотя она этого не хочет, удалить ее из комнаты – это в ее же интересах.

– Я не хочу! – стонет Мейси, умоляюще заглядывая мне в глаза.

Детектив Хауэлл протягивает руку и говорит:

– По-моему, я видела печенье в торговом автомате. Любишь с шоколадной крошкой?

И Мейси уступает, только ради печенья. Детектив Хауэлл также обещает найти раскраски, и теперь я представляю себе, как в какой-нибудь другой комнате для допросов, похожей на эту, она усадит Мейси за стол и начнет расспрашивать ее о том, что та видела сегодня – про биту, про кровь, про то, как Иззи умоляла меня остановиться…

Мейси уходит, Феликс крепко спит у меня на руках, а детектив Кауфман еще раз просит меня все объяснить, и я начинаю сбивчиво выкладывать свою историю про черный «Шевроле» и про медальон с надписью «Иззи», который я нашла под сиденьем машины. Звучит все это довольно бессвязно. Детектив просто смотрит на меня. Мои навыки оперативника явно не производят на него особого впечатления, и он проявляет гораздо больше интереса к тому, что Иззи обкрадывала моих родителей, чем к совершенному ею убийству. Пометки, которые он делает в лежащем перед ним блокноте, касаются кражи чека, мошенничества с кредитными картами, манипуляций со страховкой и многого другого, но когда я повышаю голос и восклицаю: «Она убила моего мужа!» – Кауфман смотрит на меня совершенно равнодушно – или, может, со стыдом и жалостью – и просит рассказать, откуда у меня кровь на руках.

Опять открываю рот и лжесвидетельствую. Заявляю, что это была самооборона, уверяя, что Иззи набросилась на меня с бейсбольной битой. Что я всего лишь пыталась защититься от нее.

– Она убила Ника, – оправдываюсь я. – Я не знала, на что она способна. Я должна был защитить себя. Я должна была защитить своих детей.

– Вы ударили ее этой битой? – спрашивает он, и я отвечаю, что, конечно же, нет.

– Когда вы в последний раз ели, миссис Солберг? – интересуется детектив, оценивающе разглядывая мою сухую кожу, впалые скулы и усталые глаза. Избавившись от веса ребенка, из пузатого поросенка я вдруг превратилась чуть ли не в дистрофика. – Вы вообще едите, спите? Знаете, есть психотерапевты, которые специализируются на вопросах утраты близких…

Но на это я лишь огрызаюсь и говорю ему, что не нужны мне никакие психотерапевты по вопросам утраты. Я хочу, чтобы он нашел человека, который убил Ника.

– А где мисс Чепмен? – спрашивает Кауфман, и я отвечаю, что она сбежала. – С ней всё в порядке, миссис Солберг? Вы нанесли ей какие-либо повреждения?

Сухо пожимаю плечами и говорю, что ничего такого особенного, хотя даже этого я не знаю. Гадаю теперь, насколько сильно я ее отделала, припомнив, с какой яростью размахивала бейсбольной битой. Ей досталось еще и по голове или только по рукам? Удалось ли ей прикрыть голову от сыплющихся на нее ударов? Или она получила какие-то повреждения – внутренние повреждения, гораздо более серьезные, чем расквашенный нос?

Смотрю на часы. Уже почти половина пятого.

– Сейчас она может быть где угодно, – говорю я, хотя все равно прошу детектива прислать полицейского присмотреть за домом моих родителей – если она вернется, – и он уступает, говорит, что так и сделает. Немедленно отправит туда кого-нибудь.

– Найдите ее! – настаиваю я. – И арестуйте.

Но детектив Кауфман заверяет меня лишь в том, что когда его сотрудники отыщут ее, то обязательно допросят в связи с мошенничеством и кражей. Если, конечно, мой отец решит выдвинуть обвинения.

– И в связи с убийством, – напоминаю я ему, хотя этот момент он подтверждать не спешит, и я думаю, что, наверное, в случае с ДТП это называется как-то по-другому. Может, я просто употребила не тот термин. Не ту формулировку.

– С убийством – это вряд ли. Мисс Чепмен не убивала вашего мужа, миссис Солберг, – категорически заявляет детектив. Лицо у него ничего не выражает, он смотрит прямо на меня. Не улыбается. Даже не моргает.

– Тогда вы знаете, кто это сделал? – умоляюще взываю я, отчаянно желая, чтобы он сказал мне без тени сомнения, кто был за рулем машины моей матери, когда та столкнула Ника с дороги. Если не Иззи, то это могла быть только моя мать. Вероятно, мое первое предположение было верным, когда этим утром я сидела на диване с Мейси на коленях и наблюдала, как изображения черного «Шевроле» медленно проявляются на экране компьютера. В конце концов, скорей всего, именно моя мать села за руль этой машины и совсем одна выехала на дорогу, потому что вождение автомобиля, как и езда на велосипеде, подъем по лестнице или игра на пианино – это из тех процессуальных воспоминаний, которые не требуют сознательного обдумывания, и, следовательно, их гораздо трудней забыть. Моя мать пыталась попасть домой. То есть в дом, который она по-прежнему считает своим домом. Это вышло не намеренно – просто волей случая она оказалась не в том месте не в то время. Она могла запросто лишить жизни какого-нибудь другого водителя, столкнувшись с другим автомобилем на дороге, и только по чистой случайности им оказался Ник. Такая вот непруха. Не повезло.

Вот оно как, значит… Это моя мать убила Ника. А не Иззи. Всю дорогу это была моя мать, хотя всех этих предположений, всех этих догадок достаточно, чтобы постепенно свести меня с ума. Я словно заперта в крутящейся комнате смеха в луна-парке, где все перекошено, а мой центр тяжести смещен центробежной силой. Пол у меня под ногами движется, наклоняя меня влево-вправо и вверх-вниз, угрожая зашвырнуть мое тело в зияющий в полу люк, так что скоро я исчезну без следа. Все искажено; я не могу осмыслить то, что вижу.

Мне требуется какое-то логическое завершение. Мне надо поставить точку. Окончательно и бесповоротно. Мне нужно с абсолютной уверенностью знать, кто убил Ника.

– Есть кое-что, что мне нужно вам показать, – говорит детектив, выходя из комнаты и вскоре вернувшись с ноутбуком в руках. Ставит его на стол передо мной и вводит пароль, чтобы запустить. – На это будет нелегко смотреть, – предупреждает он.

– Что это? – спрашиваю я, когда загружается видео и появляется зернистое окошко предпросмотра, и все, что я могу на нем разглядеть, – это огороженное забором поле и деревья.

– Качество не из лучших, – извиняющимся тоном произносит Кауфман, после чего рассказывает мне о мужчине и женщине, мистере и миссис Кёниг, которые живут неподалеку от Харви-роуд, в доме с видом на дорогу. Показывает мне фотку на своем телефоне – желтый дом в фермерском стиле, с отделкой цвета ржавчины. Я сразу узнаю его, этот лимонно-желтый дом с кизиловым деревом в полном цвету. Помню, как Мейси сидела под этим деревом, а ее шортики промокли на расклякшей после грозы лужайке.

– Я разговаривала с парой, которая там живет, – говорю я.

– Да, – говорит детектив Кауфман. – Мистером и миссис Кёниг. Они вас помнят.

Я киваю, припоминая этих славных людей. Тогда я не знала их имен, а теперь знаю.

– Их не было дома, когда произошла авария. Они ничего не видели.

– Верно, – соглашается детектив, и я вспоминаю, какой великолепный вид открывался с крыльца их фермерского дома на этот поворот и на дерево – они могли бы во всех подробностях наблюдать за происходящим, если б только были дома.

– Знаете, бывают же в жизни совпадения, – говорит детектив, откладывая телефон в сторону, после чего поглаживает усы и бородку и пристально глядит на меня. – Сегодня утром мистер Кёниг заезжал к нам в отдел. Видите ли, на его участке имел место акт вандализма. Двери сарая разрисовали краской из баллончика, повредили забор загона для лошадей…

– Какая жалость, – говорю я, хотя в моем голосе нет особого сочувствия, поскольку мистер и миссис Кёниг пострадали от вандализма, а я потеряла своего супруга. Есть разница, видите ли.

– Да уж, – говорит детектив Кауфман. – Обычные подростковые проказы, но, как вы можете себе представить, Кёниги были очень расстроены.

– Могу себе представить, – отзываюсь я, хотя при всем моем сочувствии этой паре это не имеет ко мне ни малейшего отношения. Детектив просто тянет время, пытаясь найти способ сказать мне, что не может расследовать убийство Ника, поскольку слишком занят расследованием порчи имущества Кёнигов. Собираюсь уже устроить скандал, потребовать, чтобы мне дали поговорить с кем-нибудь еще, помимо детектива Кауфмана, с каким-нибудь другим детективом, с более высокопоставленным сотрудником – капитаном или его заместителем. – Какое это может иметь отношение к убийству Ника? – спрашиваю я с явным недоверием в голосе, поскольку именно это чувство я сейчас и испытываю.

– К счастью для семьи Кёниг, снаружи их дома установлена камера наблюдения. Дублирующая, нацеленная на главную дорогу, поскольку в этой малонаселенной части города такое уже далеко не первый раз случается – вандализм, в смысле. Мистер Кёниг установил камеру несколько месяцев назад, чтобы засечь нарушителей, и ему это удалось. Они у нас есть на видео, – говорит Кауфман, указывая на застывший передо мной стоп-кадр, изображающий двор Кёнигов, снятый с какой-то высокой точки. – Теперь нам просто нужно их опознать, – добавляет он, и я вопросительно смотрю на него, щеки у меня пылают. Не может же он думать, будто я как-то причастна к акту вандализма в отношении собственности Кёнига… Или нет?

Я втягиваю воздух сквозь зубы. Стараюсь не расплакаться.

– Вы думаете, я знаю, кто это? – спрашиваю я, но детектив качает головой и говорит, что нет.

– Нет, миссис Солберг. Нет, не думаю. Видите ли, – говорит он, протягивая мне салфетку, чтобы я могла промокнуть залитые слезами глаза, – эта камера наблюдения обеспечивает непрерывную запись в течение тридцати дней. После этого последнего инцидента мистер Кёниг сел просматривать записи, надеясь увидеть человека или людей, которые изгадили ему двор. Но, как оказалось, – говорит Кауфман, включая воспроизведение видео и усаживаясь поудобнее, чтобы посмотреть его вместе со мной, – он нашел гораздо больше, чем искал.

Начинается видео. Оно нечеткое, изображение разваливается на пиксели, но тем не менее все можно разобрать. Судя по всему, какой-то технарь увеличил масштаб сцены, которую детектив хочет мне показать, так что участок Кёнигов отошел на второй план и вместо этого я могу сосредоточиться на одинокой пустынной дороге. Видео снято под каким-то странным углом, так что улица наклонена под углом в сорок пять градусов. Оно цветное – деревья и трава на нем блекло-зеленые, асфальт на проезжей части – светло-серый. Ветер перебирает листву деревьев, и хотя на видео нет звука, мне кажется, будто я слышу его – шелест сухих, как бумага, листьев в обжигающем воздухе, когда прошмыгнувшая белка хватает упавший желудь своим жадным маленьким ротиком и быстро перебегает через улицу, не оглядываясь по сторонам. Хотя дома отрезаны при кадрировании, я вижу почтовый ящик, конец подъездной дорожки, какой-то сор в траве. Покосившийся деревянный забор. На дороге – ни одной машины. Почти две с половиной минуты смотреть не на что.

В углу кадра – дата: 23 июня. День, когда погиб Ник.

Время – 19:47.

При виде всего этого у меня перехватывает дыхание. Как ни стараюсь, никак не могу отвести взгляд. Я словно под гипнозом, больше не чувствую даже стула под собой. Я вся оцепенела – парализована, застыла во времени. Комната отдаляется от меня, так что остаются только это видео и я, я и это видео. Я словно телепортируюсь на обочину Харви-роуд в тот день, когда погиб мой муж.

– Будете смотреть дальше? – спрашивает детектив, и эти его слова звучат невнятно и приглушенно, как будто я сейчас в воде, захлестываемая сильными океанскими волнами, и тону. Он протягивает руку, чтобы поставить видео на паузу, и я инстинктивно отталкиваю ее.

– Да, – убежденно говорю я, мой голос звучит ровно. – Оставьте.

Это тот момент, когда я наконец все выясню. Это тот момент, когда я узнаю, кто убил Ника.

Детектив Кауфман, сидящий рядом со мной, откидывается на спинку стула и складывает сцепленные руки на коленях. Он наблюдает за мной, хотя я не могу встретиться с ним взглядом – ловлю себя на том, что совершенно заворожена видом бледно-зеленой травы и асфальта, обрывка полиэтиленового пакета на обочине, который колышется на влажном ветру.

И тут в кадре появляется автомобиль.

Он черный, и я сразу думаю о Мейси и ее страхе перед черными машинами. Едет этот автомобиль довольно медленно, и детектив Кауфман объясняет мне, что они взяли на себя смелость замедлить воспроизведение, чтобы было лучше видно.

– Водитель этой машины, – говорит он, указывая на черный автомобиль, который теперь находится в самом центре кадра, – почти наверняка превысил разрешенную скорость.

Хотя, когда эта машина приближается к повороту, в задней ее части загораются красные огни – водитель притормаживает, чтобы сбавить скорость, – после чего она проходит по крутой дуге и исчезает за углом экрана.

Мой взгляд вновь устремляется в противоположный угол, ожидая появления Ника и Мейси, преследуемых по пятам личностью, убившей Ника. Представляю себе свою мать на водительском сиденье ее черного «Шевроле Малибу», вцепившуюся в руль так, что побелели костяшки пальцев, – ноги у нее, скорей всего, босые или в замшевых тапочках-сабо, правая нога давит на газ, подстегиваемая отчаянным желанием поскорей попасть «домой».

Я делаю долгий и медленный выдох, не отдавая себе отчета в том, что надолго задержала дыхание, пока уже не начинаю чувствовать головокружение – в крови накопился углекислый газ из-за нехватки кислорода. Дыхание у меня натужное, поверхностное, но детектив Кауфман этого не замечает. Я сейчас единственная, кто знает.

На краю кадра появляется красное пятнышко, и дыхание у меня пресекается. Это моя машина, которую Ник взял в тот день, чтобы отвезти Мейси на балет.

– Можем прерваться, если вам нужно, – предлагает детектив, но я отказываюсь:

– Пусть идет дальше.

Красная машина движется по Харви-роуд со скоростью улитки. По крайней мере, как мне кажется, хотя опять-таки видео замедлено, а детектив Кауфман говорит мне, что Ник, скорей всего, ехал миль пятьдесят в час, а то и быстрее.

– Он пытался оторваться от преследования, – говорю я, но детектив не отвечает ни «да», ни «нет». Охват видео достаточно широкий, в кадре еще почти сорок футов до поворота. Затаив дыхание, я жду, когда появится моя мать, когда красная машина целиком оказывается в поле зрения. За рулем Ник – его силуэт размыт из-за низкого качества записи. Подаюсь на стуле вперед, протягиваю руку, чтобы в последний раз коснуться профиля моего мужа перед его смертью.

Знал ли он в этот момент, что вот-вот умрет?

Ник здесь. Мейси тоже. И этот дуб, высокий и величественный, прямо возле крутого изгиба дороги. Есть знаки, предупреждающие, что впереди крутой поворот, – ярко-желтые квадратики с черными стрелками вдоль обочины, которые просто невозможно не заметить. Детектив говорит мне, что на подъезде к ним установлены еще знаки, предупреждающие о крутом повороте и ограничивающие скорость в нем двадцатью милями в час. Поворот здесь реально крутой, девяностоградусный.

Но где же моя мать? Где черный «Малибу»? Она должна быть здесь и дышать им в спину задолго до того, как Ник доберется до дерева. Присматриваюсь к экрану, но «Малибу» нигде нет. Моей матери здесь нет.

– Где она? – спрашиваю я у детектива.

– Кто? – спрашивает он.

– Моя мать, – говорю я, но Кауфман лишь вопросительно смотрит на меня, ничего не говоря.

Черный автомобиль давно промчался мимо. Все, что осталось, – это Мейси и Ник. И тут их машина проваливается в какую-то выбоину, ее подбрасывает, и хваленые шины с улучшенными эксплуатационными характеристиками, как утверждалось в рекламе, накатывают на сплошную желтую линию, которую пересекать нельзя, – она оказывается прямо между колесами.

Войдя в поворот, машина скользит боком, оставляя за собой на асфальте черные отметины. Позади Ника никого нет, и никто рядом с ним не вынуждает его съехать с дороги.

Есть один только Ник.

Ник с его привычкой гонять слишком быстро.

Он делает последнюю отчаянную попытку затормозить. Вспыхивают красные стоп-сигналы, словно мигнувшая на миг вспышка пролетающего в ночном небе спутника связи. Закрутившаяся в заносе машина отрывается от земли и с такой силой ударяется о дерево, что оно шатается, теряя листья и ошметки ободранной коры.

А потом все стихает. Кадр опять совершенно неподвижен.

– Я не понимаю… – кое-как выдавливаю я, после чего наугад тычу в виртуальные кнопки на экране ноутбука, уверенная, что что-то пропустила. Мне нужно посмотреть это еще раз. – Это какое-то не то видео…

Произошла прискорбная ошибка, и машина на экране компьютера – это не та машина, это какая-то другая красная машина, которая тоже врезалась в тот же дуб, и какой-то другой водитель принял ужасную смерть от этого дерева.

– Должна быть еще одна машина, – настаиваю я, требуя ответа. – Где другая машина? Где та машина, которая столкнула Ника с дороги?

Уверяю детектива, что все было не так, совсем не так. Что он совершил поистине ужасную ошибку.

Но вроде есть еще и увеличенные стоп-кадры. Вытащенные из этой записи, на которых все хорошо видно. В частности, номерной знак на задней части автомобиля. Мой номерной знак. И изображение Ника, лицо которого полускрыто растрескавшимся стеклом.

Детектив Кауфман еще раз воспроизводит видео, но на сей раз не в замедленном темпе. Теперь оно проигрывается на нормальной скорости. Красная машина, совсем одна, быстро подлетает к повороту, теряет в нем сцепление с дорогой, взлетает в воздух и врезается в дерево. Поблизости нет ни одной другой машины, никто не преследует Ника, никто не сталкивает его с дороги. Никакого плохого человека нет и в помине.

Словно откуда-то издалека до меня долетают слова детектива:

– Все было так, как я уже говорил вам, миссис Солберг. Ваш муж ехал слишком быстро. И вошел в поворот на слишком большой скорости. Очень сочувствую вашей утрате, – говорит он, собирая свои вещи, чтобы уйти.

Но перед этим говорит мне:

– Есть психотерапевты, которые специализируются на вопросах утраты близких. Люди, которые могут помочь вам обрести покой, в котором вы так нуждаетесь, – как будто способен читать мои мысли, как будто точно знает, что мне нужно.

А потом, похлопав меня по плечу, он уходит, и я понимаю, что детектив Кауфман всю дорогу был прав. Он уже давным-давно рассказал мне, что случилось с Ником, а я предпочла не верить ему, состряпав взамен собственную историю, основанную на лжи и всяких заблуждениях.

Дело тут было не в Нике. Дело было во мне.