Почти рассвело. Наступает новый день.

Рано утром раздается стук в дверь, и все, что приходит мне в голову, – это цветы. Опять цветы. Но сегодня это не цветы, и когда я, пошатываясь со сна, иду через прихожую к входной двери, то вижу ее, стоящую на крыльце, сквозь рифленое стекло. Кэт. Берусь за дверную ручку, но, прежде чем заставить себя повернуть ее, пытаюсь сообразить: что ей тут вообще нужно?

Открываю дверь, приветствуя утреннее солнце, а вместе с ним и Кэт. На сей раз она одна, без Гаса. За спиной у нее, дальше по улице, на своей подъездной дорожке стоит Эмили, кутаясь в тонкий халатик, и машет на прощание Тео, который выводит из гаража свою последнюю игрушку – юркий красный двухместный спортивный автомобильчик, обтекаемый и приземистый. Перевожу взгляд с уносящейся вдаль машины на Эмили – она все еще стоит на подъездной дорожке, уже нацелившись взглядом на меня, и робко машет мне рукой. Сможем ли мы когда-нибудь снова стать подругами?

– Когда мы тогда встречались, – говорит Кэт, – я была не совсем честна с вами. Не совсем откровенна.

Не помню, чтобы приглашала ее войти, и все же она стоит у меня в прихожей, закрывая входную дверь, чтобы оградить нас от жаркого летнего воздуха, насекомых и громкого гомона птиц. Уже август, скоро наступит осень. Но сначала нам предстоит пережить самый жаркий месяц в году, те знойные летние деньки, когда несмолкаемый звон цикад разносится по двору уже с восьми утра – никаких петухов не надо – и будит тех, кто все еще спит. Мейси. Феликса. Я слышу, как они оба наверху, в своих спальнях, общаются сами с собой, проявляют находчивость, не дают себе скучать.

Кэт явно чем-то взволнована. Она стоит передо мной и нервно теребит руки, не зная, что делать дальше. Я прихожу ей на помощь, не испытывая желания заставлять ее проходить через эти мучения. Вижу, что ей тяжело и просто стоять сейчас передо мной, не говоря уже о том, чтобы произнести эти слова вслух. «Я спала с вашим мужем. Он любил меня, а не вас».

– Я уже знаю про вас с Ником, – говорю я, прежде чем она успевает что-либо сказать. В тот день в парке Кэт хотела сказать мне еще что-то, но я не смогла бы этого вынести. Но я и так знаю, что она хотела сказать. Она хотела признаться в адюльтере, сообщить мне, что спала с Ником.

– Что вы знаете? – умоляюще отзывается Кэт; морщинки у нее на лице становятся глубже, глаза расширяются. Она засовывает руки в карманы, а потом вытаскивает их обратно. Скрещивает ноги в лодыжках, складывает руки на груди.

– Он собирался бросить меня, – говорю я, и хотя никто не говорил мне об этом, я все равно знаю, что это так. – Ради вас.

Пытаюсь делать вид, будто это и не особо-то меня волнует. Стараюсь не позволить своим эмоциям взять надо мною верх. Мне нужно много с чем смириться, начиная со смерти Ника и заканчивая его предательством и многим другим. Я уже поговорила с Джен в его клинике, и она рассказала мне правду о Конноре – о том, что его уже давно уволили, – и тогда поняла, что остается лишь одно: продать практику. Это была практика Ника, а не моя. Без него это уже отрезанный ломоть.

Джен также объяснила мне, кто такая Мелинда Грей.

– Просто пациентка, – ответила она, когда я спросила.

Лишь потом, разбирая его документы и пытаясь забыть о его прошлом с Кэт, я обнаружила жалобу от Мелинды Грей – жалобу на врачебную халатность. И тогда все поняла.

– О Клара… – произносит Кэт, и ее голубые глаза наполняются слезами. Это признание – это ее способ признать свою вину. «Я сделала это, я виновна», – говорят ее глаза. Она подступает ко мне и берет меня за руки. – Я любила его.

Мне приходит в голову, что, наверное, предполагается, что я должна обнять ее, прижать к себе, сказать, что я очень сожалею о ее потере. Что надо собрать все эти увядшие цветы в прихожей и отдать их ей. Это ведь Кэт понесла тяжелую утрату, а не я.

– Я любила его, – повторяет она на случай, если в первый раз я этого не расслышала. Хочет убедиться, что я поняла.

Молчание, которое следует за этим, кажется бесконечным. И как будто оно так и будет продолжаться – как будто мы с Кэт так и будем целую вечность стоять в прихожей и это неловкое признание застынет во времени.

– Я любила его, – повторяет она в третий раз, проглатывая слова. Слезы градом катятся из ее глаз, настоящая Ниагара из слез. – Я любила его, но он не любил меня. Он любил вас. Он любил вас, Клара. Не меня.

И затем она все объясняет.

* * *

Мы уже собираемся выходить из дома, когда звонит домашний телефон.

– Алло, – отвечаю я, глядя, как Мейси, склонившись над детской коляской Феликса, играет с ним в «ку-ку». Она прикрывает глаза своими пухлыми ручонками и нараспев спрашивает: «И куда же подевалась Мейси? Где Мейси?» – а потом убирает руки и кричит: «Ку-ку!» И Феликс каждый раз вздрагивает, широко раскрыв глаза и пинаясь крошечными ножками в темно-синих носочках. Он еще не умеет смеяться – хотя рассмеялся бы, если б мог, – поэтому губы у него растягиваются в беззубой улыбке, а пальчики случайно вцепляются в мизинец Мейси.

– Смотри, мам! – восклицает она, широко улыбаясь. – Феликс держит меня за руку!

«Ну да», – отзываюсь в ответ одними губами, когда слышу в трубке мужской голос.

– Мистер Солберг дома? – спрашивает незнакомый мужчина, и я чувствую жалящий укол в груди, гадая, настанет ли когда-нибудь время, когда сердце у меня не разорвется, когда кто-нибудь позвонит и спросит Ника.

– Нет, – отвечаю я, выходя в соседнюю комнату, чтобы точно объяснить, где сейчас Ник, но так, чтобы Мейси этого не услышала. Потом я ей все расскажу. Скоро.

– Вон оно что… – отзывается мужчина, после чего объясняет, что оставлял сообщения на мобильном телефоне Ника, которые я еще не прослушала. После того как я получила нужную мне информацию, батарея опять разрядилась. Так что я не слышала никаких входящих звонков.

– Я звоню из ювелирного магазина «Марк Темз Джевелерз», – говорит он. – По поводу цепочки с подвеской, которую купил ваш муж.

И меня сразу же передергивает, когда я вспоминаю про подвеску, которую он якобы купил для Кэт. Вот только, по собственному признанию Кэт, Ник ее не любил. Он любил меня.

– Ее можно забрать, – говорит мне мужчина, и на этом мой следующий вопрос – зачем Нику покупать Кэт подвеску, если он не любил ее, – отпадает сам собой.

Подвеска все еще там. В магазине. Он не подарил ее Кэт.

– Сейчас буду, – говорю я, после чего поспешно сажаю детей в машину и отправляюсь к ювелиру. Вообще-то мы собирались поехать на кладбище, но кладбище пока что может подождать. Звоню отцу и предупреждаю его, что мы опаздываем.

Ювелирный магазин делит парковку с продуктовым магазином. Ставлю машину и несу Феликса внутрь, Мейси плетется следом.

– Я Клара Солберг, – говорю я.

Седой мужчина за стеклянным прилавком достает из-под кассы футляр для драгоценностей и вкладывает его мне в руку.

– Сколько я должна? – спрашиваю я, но он говорит, что заказ уже оплачен – естественно, оплачен, я ведь видела квитанцию.

Скептически смотрю на этот футляр, неуверенная, что готова увидеть то, что ждет меня внутри. Я бы предпочла убрать его в сумочку, чтобы открыть дома наедине с бокалом вина – на всякий случай, – только вот этот седовласый мужчина смотрит мне в глаза, многозначительно улыбаясь, как будто ему не терпится заглянуть внутрь еще больше, чем мне.

– Не хотите открыть? – спрашивает он, и Мейси повторяет как попугай:

– Открывай, мам! Открывай!

Так и поступаю – набравшись смелости, медленно поднимаю крышку футляра. Внутри лежит серебряная цепочка, к которой прикреплены два брелока в форме сердечек, один для Мейси, другой для Феликса – их имена выгравированы на них игривым курсивным шрифтом.

Из моих легких уходит весь кислород. Ноги подгибаются в коленях, угрожая окончательно подкоситься.

Мне уже доводилось видеть эту цепочку.

На глаза наворачиваются слезы, и только тогда я с абсолютной уверенностью понимаю, что это правда. Ник любил только меня.

* * *

Когда мы приезжаем, на кладбище почти пусто. И тихо – слышен лишь шелест ветра в кронах деревьев. Мои мать и отец вышли из машины и уселись на бетонную скамейку в тени клена. Феликс лежит на руках у моей матери, а отец обнимает обоих в качестве дополнительной защиты. Глаза Феликса широко раскрыты от удивления, он вопросительно смотрит на новое лицо, которого еще не видел. Он улыбается беззубой ухмылкой, и, увидев это, Мейси показывает на него пальцем и говорит:

– Смотри, мам, Феликсу она нравится!

Отвечаю ей, что да – похоже, что да, – подумав, что если Феликс смог полюбить бабушку, то, может, и Мейси когда-нибудь тоже сможет.

– Может, ты посидишь с бабулей, когда мы вернемся? – спрашиваю я, и Мейси пожимает плечиками и говорит:

– Может быть.

– Мы скоро, – говорю я отцу, взяв Мейси за руку, и он говорит мне, чтобы я не торопилась.

– Спешить некуда, Кларабель, – отвечает он, хотя по возвращении мы обещали Мейси мороженое. Но сначала, как я сказала ей, нам нужно кое-что сделать.

Я не была здесь уже несколько недель. Земля, которая когда-то была голой, теперь покрыта зелеными пятнами травы, место упокоения Ника больше не выглядит таким свежим. Надгробный камень можно будет установить только после того, как земля осядет, так что пока это просто углубление в земле, заросшее травой. Я веду Мейси по наклонной лужайке к ее отцу. «Где папа?» – спрашивала у меня Мейси уже раз сто, если не больше. Сегодня я посажу ее рядом с его могилой и расскажу ей про Ника.

– Что мы здесь делаем, мамочка? – спрашивает она, когда мы подходим к этому месту. Прошу Мейси сесть рядом со мной, и она с радостью подчиняется, быстро опускаясь на землю. На соседнем дереве сидит краснокрылый дрозд, и его черные, похожие на пуговицы глаза наблюдают за нами. Я поворачиваюсь к птице, поднимая руку, чтобы прикрыть глаза от солнца, и она отзывается мелодичной трелью, ее красивые яркие краски выделяются на фоне зеленого дерева. Над нами ярко-голубое небо, подчеркивающее зелень деревьев и омраченное лишь инверсионным следом пролетающего реактивного лайнера. На небе ни облачка, когда мы наблюдаем, как птица спрыгивает с верхушки дерева и исчезает в дневном мареве, расправив крылья и свободно паря в небе.

– Ты скучала по папе, – говорю я. Голос у меня уже дрожит, а глаза наполняются слезами. – Ты спрашивала про папу…

Мейси кивает и улыбается; глаза у нее сияют уверенностью в том, что папа где-то здесь. Она оглядывается через плечо, осматривая горизонт в поисках своего отца, сидящего под деревом или переваливающего через вершину далекого холма. Но его там нет. Улыбка исчезает у нее с лица, а глаза становятся печальными.

– Где он, мам? – спрашивает Мейси. – Где папа?

И на сей раз я ей говорю.

Она не плачет. Тихонько смотрит в ярко-голубое небо, не сводя глаз с дрозда, который парит в воздухе, расправив крылья, – просто плывет по небу, постепенно уменьшаясь, пока от него не остается ничего, кроме черной точечки на синем фоне.

– Знаешь, что я думаю, мам? – спрашивает Мейси, и еще до того, как она продолжает, я уже знаю, что она собирается сказать что-то своевременное и блестящее, на что способна только Мейси.

– Что, зайка? – спрашиваю я, поглаживая ее по волосам, и, когда птица полностью исчезает из виду, моя дочь улыбается и говорит мне, показывая пальчиком на давно исчезнувшее пятнышко в небе:

– Я думаю, вон папа летит.