– А я-то думала, где же его оставила, – слышу голос за спиной. Иззи, чей медальон лежит сейчас у меня на ладони, произносит эти слова совершенно ледяным тоном, когда я оборачиваюсь и вижу, что она стоит у меня за спиной в дверном проеме стены, отделяющей гараж от дома моих родителей. Температура в гараже вдруг резко повышается, и я начинаю потеть под одеждой.

Осознание приходит медленно, как пробуждение, когда я смотрю на слово «Иззи» у себя на ладони, выписанное затейливыми завитками по серебру. Медальон Иззи каким-то образом отсоединился от цепочки. Цепочка сейчас на ней, она теребит ее большим пальцем, хотя это всего лишь цепочка, просто серебряная цепочка без своего обычного медальона, и скреплявшее их колечко тоже отсутствует.

– Где я только не искала, – говорит она. – Большое тебе спасибо, что нашла его, Клара.

С этими словами Иззи протягивает руку, как будто ожидая, что я послушно подбегу к ней и с поклоном вручу ей эту висюльку.

– Знаешь, мне его мама подарила, – говорит она, хотя откуда мне это знать? – Когда я была еще маленькой. Я все не могла смириться с мыслью, что потеряла его.

И тут до меня наконец доходит с поразительной ясностью. Это с самого начала была Иззи. Это Иззи убила Ника. Не моя мать. Не Тео Харт. Иззи.

– Это твоих рук дело! – говорю я ей, сжимая медальон в руке, настолько крепко, что чувствую, как серебро впивается в кожу, останавливая кровь. Жду каких-нибудь дурацких и надуманных оправданий, но так их и не слышу. Она не винит мою мать или моего отца в том, что ее подвеска оказалась в машине. Не поднимает руки и не говорит: «Я этого не делала» или «Это была не я». Я нашла доказательство – улику, которая фактически приводит Иззи на место преступления, и теперь это уже ее дело – опровергнуть мои подозрения. Жду, но тщетно – опровержения так и не следует.

– Да о чем ты говоришь? – отзывается Иззи, заходя в гараж и захлопывая за собой дверь, так что я вздрагиваю от грохота, от которого сотрясаются инструменты, развешанные на приделанной к стене перфорированной панели, – отвертка, молоток, заклепочник с длинными ручками, шестигранные ключи…

– Я с самого начала знала, что это был никакой не несчастный случай, – резко говорю я, не сводя с нее глаз. Я не знаю, на что она способна. – Я просто не знала, на кого думать, а теперь знаю… Почему? – вопрошаю я, теперь уже громче, мои слова звучат гневно и агрессивно. – Что Ник тебе такого сделал?

Никак не могу понять, зачем Иззи, из всех людей на свете, было желать смерти Ника. Тот всегда был так любезен с ней, так добр… Он уделял ей больше внимания, чем кто-либо из нас. Под мышками у меня начинает скапливаться пот, рубашка прилипает к телу в самых неожиданных местах, сковывая движения. Оттягиваю влажную ткань от тела, ощущая недостаток кислорода в душном воздухе. Не могу представить, почему Иззи могла испытывать хоть какую-то неприязнь к Нику, какие у них могли быть разногласия. Это не могло быть связано с деньгами, потому что не было никаких денег. У нас с Ником нет денег, мы на грани разорения. Хотя, наверное, это было лишь впечатление денег от частной практики Ника и нашего дома, который кому-то может показаться шикарным. Может, это и стало причиной, по которой Иззи решила отобрать у него жизнь. Тут мои мысли разбегаются в разные стороны – безответная неразделенная любовь, деньги за молчание, выкуп, невыполненные обещания отдать ей нашего первенца и многое другое, – но ничего из этого не имеет никакого смысла. Все это слишком уж несуразно, какая-то театральщина – просто не может быть никакой разумной причины, по которой Иззи могла хотеть смерти Ника.

– Почему ты убила Ника? – спрашиваю я. – Почему, Иззи, почему? Что он тебе сделал?

Выражение лица у нее меняется, и внезапно она выглядит смущенной. Она хорошая актриса, надо отдать ей должное, но ведь еще и убийца…

– Как тебе это удалось? – спрашиваю я. – Ты поехала вслед за ним на балет? Проследила за ним на обратном пути домой? Это преднамеренное убийство! – бросаю я ей, уже по-настоящему расплакавшись. Я не хочу плакать, но слезы все равно текут по моим щекам, пока я все это говорю, представляя себе какую-то стычку между Ником и Иззи, какое-то выяснение отношений перед дверью балетной студии по неизвестным мне причинам. Видела ли это Мейси? Заметила ли она, как Ник и Иззи ругаются между собой? Или, может, это произошло во время занятий и Мейси, находясь под бдительным присмотром мисс Бекки, ничего не видела?

Я вспоминаю наш последний разговор по телефону, когда мы с Ником говорили про ужин. Просто самый заурядный, совершенно обыденный разговор, похожий на тысячи других разговоров, которые у нас были. Он не знал, что умрет. Что бы ни произошло между ним и Иззи в тот день, это еще не началось. Я говорю себе, что это случилось позже, после того как он поехал домой. Не было никакого плохого человека – что подразумевало мужчину. Это была плохая женщина. И этой плохой женщиной была Иззи, но из-за того, что солнце било ей в глаза, Мейси этого не поняла.

– О чем ты говоришь, Клара? – спрашивает Иззи. – Я не убивала Ника. Ника убил сам Ник. Мы все это знаем.

– Нет уж, Иззи! Это ты убила Ника. Ты! Сидя вот в этой самой машине! – рявкаю я, указывая рукой на «Шевроле» моей матери. – У меня есть доказательства!

После чего рассказываю ей, что Бетти Маурер заметила черный автомобиль марки «Шевроле», покидающий место происшествия, и что серебряный медальон с надписью «Иззи» намертво привязывает ее к этой машине. К орудию убийства.

– О Клара… – произносит она с каким-то странным сочетанием негодования и жалости. – Ты такая же ненормальная, как и твоя мать…

И я очень обижаюсь на эти слова, хотя и не за себя, а за свою маму. Предполагалось, что эта женщина любит мою мать, заботится о ней лучше, чем мы с отцом!

– Все знают, что Ник был никудышным водителем. За что и поплатился, – говорит Иззи, хотя, конечно, все это совсем не так. Я не могу позволить ей отвлечь меня, увести в сторону, когда она напоминает мне, что Ник и Мейси были в момент аварии совсем одни и что, как уже бессчетное количество раз говорил мне детектив Кауфман, их автомобиль вылетел на обочину и врезался в дерево исключительно по причине безбашенной манеры езды Ника. Во всем виноват один только Ник.

– У тебя разыгралось воображение, Клара, – говорит она мне. – У тебя стадия отрицания. Ты должна принять факты, Клара, и не позволять этим фантазиям морочить тебе голову. Ника убил сам Ник, – повторяет она. – Он единственный, кого можно винить в случившемся.

Нет уж, говорю я себе. Это была Иззи. Это она убила Ника. Это совершенно очевидно. Ну конечно же, это она! Я связала ее с орудием убийства. Иначе и быть не может.

– Нет, Иззи! – огрызаюсь я. – Это твоих рук дело. Это ты сделала. Ты!

А затем я допрашиваю ее, требуя объяснить, как она оказалась в машине моей матери – если то, что она говорит, правда – и как ее медальон оказался под сиденьем.

– Как? – кричу я, начиная терять всякое самообладание. Тянусь за бейсбольной битой, прислоненной к стене гаража, и думаю о том, чтобы наброситься с нею на Иззи, молотить ее битой до тех пор, пока она не сознается, безостановочно наносить ей удар за ударом, стремясь вырубить ее и повалить на землю – словно стая синиц, всем скопом накинувшаяся на ястреба.

Но тут я вспоминаю о детях, о Мейси и Феликсе, запертых в душной машине. Как долго они там пробыли? Десять минут? Тридцать? Час? Я совсем не рассчитывала оставлять их так надолго. Сколько времени требуется, чтобы дети погибли в запертом автомобиле? Я проследила за тем, чтобы все стекла была опущены, но наружный воздух при температуре восемьдесят или девяносто градусов ничуть не лучше того, что в машине. Я уже потеряла счет времени и теперь представляю их в поту, обезвоженными, бьющимися в конвульсиях, дышащих медленно и поверхностно, когда температура тела у них поднимается до ста пяти или ста шести градусов, и сразу начинаю паниковать, зная, какая ужасная смерть наступает от теплового удара.

Иззи не отвечает на мои вопросы, а вместо этого кричит на меня:

– Какая же ты дура, Клара! До чего же дура! – И остатки моего самообладания тают буквально у меня на глазах. – Ничего-то ты не знаешь!

– Тогда скажи мне, – недобро произношу я, надвигаясь на нее с битой в руке. Я не намеревалась этого делать, но бита внезапно и резко взмывает вверх, и теперь конец ее нацелен на Иззи. Она вздрагивает, хотя я останавливаюсь, не замахиваясь. Просто держу биту в руках. Это угроза.

– Скажи мне, – повторяю я, а когда она молчит, говорю: – Видишь? И не надо мне врать! Ты была в этой машине, потому что убила Ника.

– Ты сама не представляешь, насколько ошибаешься… – цедит Иззи, и на лице у нее появляется самодовольное выражение, которое вызывает у меня ненависть. Напыщенное, высокомерное выражение, которое я хочу стереть у нее с лица. – Ты меня все равно не ударишь, – надменно заявляет она.

И я это делаю. Бью ее битой, вот и всё. Чисто символически, хотя, судя по выражению ее лица, можно подумать, что я врезала ей изо всех сил. Рука, куда пришелся удар, лишь слегка припухает, вот и всё, но она хватается за нее, скривив рот и повторяя:

– Ты ударила меня… Ты ударила меня, Клара…

И я согласно киваю, потому что, конечно же, отдаю себе отчет в своих собственных действиях.

И в этот момент самодовольство исчезает у нее с лица.

– Да, и я сделаю это еще раз, – говорю я ей, уже готовая замахнуться для следующего удара. На сей раз Иззи отшатывается, прежде чем я успеваю даже подумать о том, чтобы нанести удар, и требует прекратить. Говорит, что сейчас закричит. Говорит, что вызовет полицию.

– Ты хочешь позвонить в полицию и во всем признаться? – спрашиваю я со смехом, хотя это совсем не смешно. В этом нет абсолютно ничего смешного, и все же я смеюсь. – Так давай же, – говорю, когда бита опять взлетает в воздух и на сей раз попадает Иззи в бедро. В этот момент слышится глухой стук, словно дерева о дерево, и Иззи кричит от боли. Я попала в кость.

– Да что ты творишь? – отчаянно и пронзительно вскрикивает она, едва удержавшись на ногах, и слепо тянется к чему-то, за что можно уцепиться, чтобы устоять, но ничего не находит – ее рука впустую хватает воздух.

– Уходи, Клара! Уходи! – кричит Иззи, и на последних словах этой мольбы голос у нее срывается, так что если б я не знала ее лучше, то подумала бы, что она вот-вот расплачется.

Она и вправду хорошая актриса.

Я перестаю смеяться.

– Почему ты была в этой машине, Иззи? – спрашиваю я в последний раз.

На сей раз она кричит дрожащим голосом, без всякого намека на снисходительность:

– Потому что моя не заводилась! Я никак не могла завести эту чертову рухлядь, а Луизе в тот день было назначено! Твоего отца не было дома, потому что, Клара, он был у тебя. У тебя! А мне нужно было отвезти Луизу к врачу. Вот мы и взяли ее машину, – заявляет она, хотя вранье я распознаю в пять секунд, а Иззи точно врет. Ноздри у нее раздуваются, она прикусывает губу, хватается за бедро и больше не стоит прямо, а склоняется набок, внезапно потеряв способность смотреть мне в глаза.

– Ты врешь! – кричу я. – Врешь и не краснеешь! Скажи мне правду, – требую я. – Скажи мне, почему ты оказалась в этой машине! Скажи мне, почему ты убила Ника!

И я опять вскидываю бейсбольную биту на плечо, словно отбивающий в ожидании подачи. И тут, видать, он и впрямь налетает на меня – крученый мяч с питчерской горки, и я отбиваю, угодив Иззи в бедро. Она издает какой-то звериный звук, неукротимый и яростный. Нечеловеческий. Вскрик умирающего животного.

– Хочешь знать, почему я была в машине? – На сей раз Иззи уже всхлипывает, не отводя от меня глаз и держась за ногу. – Чтобы узнать VIN-номер! И найти страховые карточки![65] Прежде чем избавиться от этой машины. Вот почему, Клара! – кричит Иззи, и я знаю, что на сей раз она не лжет.

– Чтобы избавиться от улики? – требовательно уточняю я, теперь понимая, что Иззи планировала избавиться от автомобиля моей матери – наверное, сжечь его или утопить на дне какого-нибудь технического водоема, – чтобы этот «Шеви» никогда не смогли связать с убийством Ника.

Но Иззи лишь смеется надо мной, нервно хихикая.

– Какой еще улики? – отзывается она, не сводя глаз с бейсбольной биты. – Вот этой машины? Этой старой машины? Я оказала бы твоим родителям услугу, избавившись от нее – сделав то, что твой отец должен был сделать уже давным-давно. Да какая же это улика? Улика чего?

– Это та самая машина, которая убила Ника, – заявляю я, желая вытащить из кармана крупинку гравия и дубовый листок и показать ей в качестве доказательства своих слов. – Улика, которая привязывает тебя к месту преступления.

– О Клара… Бедная Клара. Не было никакого преступления, неужели ты этого не понимаешь? Неужели не врубаешься? – В ее взгляде странно сочетаются жалость и отвращение, ненависть и недоверие.

– Нет, Иззи, нет! – рявкаю я, побелевшими пальцами вцепившись в рукоятку биты. – Действительно не врубаюсь. Так что скажи мне. Скажи мне, Иззи. Сделай так, чтобы я поняла!

Сначала Иззи ничего мне не говорит. Стоит передо мной, задумавшись и пристально глядя на меня. Похоже, она не собирается мне ничего говорить. Не собирается ни в чем признаваться.

Я слегка взмахиваю битой, раздумывая, куда на этот раз ударить – по голове или в грудь. Что будет больнее, что заставит ее признаться?

– Это все ради страховки, Клара, – наконец выпаливает она, отпрянув от легкого движения биты. – Чтобы я могла потом получить деньги. Страховая выплата – это фактическая стоимость автомобиля на момент его пропажи, как тебе известно. Около трех тысяч долларов – не так уж и много, но хотя бы что-то. Это больше, чем я получаю в агентстве за месяц работы. Когда готовлю для твоих предков, убираю за Луизой, подтираю ей задницу – и все это время меня называют идиоткой. Как думаешь, я этого заслуживаю? – спрашивает Иззи, хотя я никак не могу понять, какое отношение эта выплата имеет к смерти Ника. Тот как-то узнал, что она планирует заявить об угоне этой машины, чтобы получить деньги у моих родителей? Он начал выяснять с ней отношения по этому поводу и по этой причине Иззи столкнула его с дороги на обочину, где он врезался в дерево?

– Но ты же была в этой машине, – настаиваю я. – Ты была за рулем этой машины, которая убила Ника.

– Нет, – говорит она мне, – нет. Я была в этой машине, только чтобы собрать информацию, необходимую для звонка в полицию с сообщением об угоне. Вот и всё, Клара. Вот и всё. Я даже не вставляла ключ в замок зажигания.

– Но машина-то не угнана, – в замешательстве говорю я, когда жара начинает овладевать мной, придавливая меня к земле, изматывая меня. – Она по-прежнему здесь, – настаиваю я, указывая на стоящий в гараже автомобиль, как будто Иззи не видит его прямо у себя перед носом – этот черный «Шевроле», который оборвал жизнь Ника.

Она смеется. Пронзительным смехом, полным самодовольства и самолюбования, от которого нервы у меня дрожат как струны. Я опять делаю шаг к Иззи, охваченная внезапным желанием как следует врезать ей. На сей раз не просто в качестве предупреждения или угрозы, а чтобы заставить ее замолчать. Чтобы она прекратила смеяться.

– Машина пока что не угнана, Клара, – поправляет она меня. – На данный момент. Так уж вышло, что как раз Ник и встал на пути у моего плана.

– Ник знал? Он знал, что ты планировала угнать машину? – спрашиваю я, складывая все воедино. Да, думаю, что так. Я была права с самого начала. Ник каким-то образом узнал о планах Иззи угнать машину, потребовал у нее ответа и по этой причине теперь мертв.

– О Клара… Бедная Клара… – произносит Иззи таким тоном, каким обычно говорят с психбольными. Хотя именно так я себя в данный момент и чувствую – как будто схожу с ума, как будто все ответы так и остаются недосягаемыми, разлетаются от меня, словно пылинки в атмосфере. Как будто Иззи говорит по-японски, а мне приходится тратить время на то, чтобы просмотреть ее слова и одно за другим перевести их, чтобы понять, что она имела в виду; но к тому времени, когда я нахожу смысл ее слов, они уже другие. – Ник встал у меня на пути тем, что умер. Потому что сам себя убил. Последнее, что мне требовалось, – это привлечь еще больше внимания к твоим предкам пропажей машины. Я дожидалась, когда утихнет вся эта кутерьма.

– Кутерьма? В смысле, это пока мы скорбим о смерти Ника? – спрашиваю я, и Иззи отвечает, что да. Итак, для нее смерть Ника – не более чем досадная неприятность. Неудобство. Помеха.

– И как только эта кутерьма утихнет, ты собиралась избавиться от этой машины? – спрашиваю я, постепенно устанавливая соединение. – А потом заявить, что ее угнали? Для получения страховки?

И она кивает, хлопая в ладоши – приветствуя мою сообразительность аплодисментами. Типа, наконец-то я все поняла. Только вот ничего я не поняла. Во всяком случае, пока что. Мне все еще непонятно, почему Иззи лишила Ника жизни.

Или я опять ошибаюсь и это была вовсе не Иззи?

Мои мысли возвращаются к моей матери, к Тео Харту, к Эмили. Может, это все-таки была не Иззи.

– Мне показалось, что это самый простой и быстрый способ раздобыть немного наличных, – говорит она.

– Но деньги должны были принадлежать моему отцу. Чек был бы выписан на его имя, – указываю я, точно зная, что если страховая компания выплатит деньги за якобы украденный автомобиль, то три тысячи долларов получит мой отец, а не Иззи. Что приобретает она, избавившись от черного «Шевроле»?

– Какая же ты наивная, Клара… До чего наивная… И ты, и твой папаша, – говорит Иззи, и я чувствую, как кровь у меня начинает закипать, поскольку обо мне она может говорить что угодно, но вот отца пускай не трогает. Мой отец какой угодно, но только не наивный. – Он бы, как обычно, индоссировал этот чек, а потом бросил его где попало, чтобы внести потом деньги на счет. Когда такой чек вдруг пропал бы – а это, несомненно, произошло бы, – мы винили бы в этом твою мать. Бедная Луиза – она вечно что-нибудь теряет… А я тем временем уже сидела бы в банке и обналичивала этот чертов чек.

Осознание приходит ко мне медленно и постепенно, как рассветное солнце, один слабый проблеск за другим.

Ник был совершенно ни при чем.

И тут я наконец действительно все понимаю.

Все это было делом рук Иззи. Это она украла тот чек от арендаторов, это она регулярно снимала наличные со счета моего отца, это она открыла кредитную карту на имя моей матери. Иззи покупала себе украшения – наверняка в том числе и этот браслет из натурального нефрита, который теперь сверкает на ее мясистом запястье, всего в нескольких дюймах от обручального кольца моей бабушки, которое она тоже украла. Все это время она обворовывала моих родителей. Моя мать не раскидывала вещи где попало. Их крала Иззи.

– А этот браслет? – спрашиваю я, чтобы удостовериться в этом. – Где ты взяла этот браслет?

Правда, мысли у меня уже путаются, и я не понимаю, какое отношение этот нефритовый браслет может иметь к чеку на цепочку с подвеской, который я нашла в ящике Ника. Они с Ником – одного поля ягоды, так, что ли? Ник использовал кредитную карту моих родителей, чтобы купить ожерелье, присвоив несколько сотен долларов из заработанных по́том и кровью денег моего отца. Чтобы купить цепочку с подвеской для Кэт, насколько я понимаю. Потому что он спал с ней. Потому что любил Кэт больше, чем меня.

Иззи теребит браслет.

– Это мне твой папаня купил, – говорит она, подмигивая, и я опять стискиваю бейсбольную биту, словно удав, сжимающий свою жертву. Кружится голова, от духоты в гараже начинает подташнивать. Уже теряя контроль над собой, я вновь задаюсь вопросом, какое отношение воровство Иззи может иметь к смерти Ника. Они и вправду одного поля ягоды, как я уже подумала? Были ли они как-то связаны? Знал ли Ник? Или это просто разрозненные факты, никак не связанные между собой, и лишь мое воображение столь крепко спаяло их вместе?

Но если не Иззи, то кто?

«Кто?» – хочется закричать мне – или, может, я и вправду кричу это в голос, поскольку Иззи просто смотрит на меня широко раскрытыми глазами, слушая мой задыхающийся крик. «Кто? Кто? Кто?»

– Ты! – кричу я, указывая на нее пальцем и думая о том, насколько тревожили меня в последнее время финансы моих родителей и душевное состояние отца. – Ты!

И в этот момент я поднимаю биту, чтобы ударить ее в грудь – или, может, по голове, а Иззи толкает меня в ответ, лицо у нее багровеет, пугающе контрастируя с белизной ее обесцвеченных волос. Я неловко натыкаюсь на инструменты, развешанные вдоль стены гаража, и на плече у меня тут же набухает багровая ссадина, из которой выступает кровь. Я в смятении смотрю на Иззи – это не может быть та самая женщина, которая ходит хвостом за моей матерью, предугадывая каждый ее шаг. Нежно, с любовью ухаживает за ней. Заботится о ней.

– Зачем ты мне все это рассказываешь? Зачем, черт возьми, ты призналась? – вопрошаю я, хотя, конечно, знаю, почему она призналась. Иззи призналась, потому что я не оставила ей выбора. Потому что я пригрозила выбить из нее дух, если она не признается, и теперь я сделаю это независимо от того, призналась она или нет.

– Потому что воровство, Клара, это одно, а убийство – совсем другое. Я, может, и воровка, но не убийца. Я не убивала Ника, – на сей раз чуть ли не обиженно говорит Иззи, и впервые за все это время я не могу понять, лжет она или нет. – Ты должна поверить мне! – взывает она, в голосе у нее вдруг слышатся отчаяние и мольба, и я понимаю, что в этот момент не знаю, чему верить, потому что все происходит так быстро, а я совершенно сбита с толку, возлагая вину то на Мелинду, то на свою мать, а затем на Тео, Эмили и Иззи.

Если Иззи не убивала Ника, то кто?

– Почему я должна тебе верить? – спрашиваю я.

– Ты сама это сказала, Клара! У меня не было причин убивать Ника. Ника, который всегда был так добр ко мне… Я не меньше тебя опечалена его кончиной, – заявляет она. Лужицы фальшивых слез наполняют ее глаза, и Иззи начинает плакать. Меня бесят эти крокодиловы слезы в адрес моего покойного мужа. Заставляют меня терять самообладание. Напрасно думать, что она так же опечалена смертью Ника, как и я. Он был моим мужем. Он любил меня больше всех.

И вот тут я срываюсь.

Готовлюсь к удару. Тело словно чужое – мне трудно даже просто стоять, не говоря уже о том, чтобы думать, когда я вскидываю биту над головой. Я уже несколько недель не спала, и бредовые мысли, смятение и тоска быстро впиваются в меня, словно резчик по дереву своим резцом, превращая меня в скелет самой себя. Со всей мочи я набрасываюсь на Иззи, внутренне содрогаясь, как будто мне это больней, чем ей.

Внезапно охваченная какой-то первобытной яростью, я повторяю себе: ведь точно так же она поступила с Ником, хотя где-то в глубине души знаю, что это не обязательно так, – но сейчас мне нужен кто-то, кто угодно, кто возьмет на себя вину за смерть Ника. Это средство достижения цели, не более того. Я готова убить Иззи, потому что мне отчаянно нужно кого-то обвинить, чтобы покончить со всем этим. Мне требуется какое-то логическое завершение. Мне надо поставить точку. Окончательно и бесповоротно.

Потом я заявлю, что это была самооборона, хотя сейчас об этом даже не думаю.

Прямо сейчас я думаю только о том, что мне нужно, чтобы все это поскорей закончилось.