Подъезжая по тихой улочке к дому своих родителей, вижу на подъездной дорожке только одну машину: старую развалюху, принадлежащую Иззи, – драндулет, который наверняка старше ее самой. Впрочем, у этого автомобиля есть характер, как и у нее, поскольку он кислотно-зеленый, а с зеркала заднего вида в салоне свисает пара пушистых игральных костей ярко-фиолетового цвета. Бампер улеплен наклейками, по одной на каждый день недели. На одной написано «Дух свободы», на другой – «Мертвая голова»[63]. Это основательно подержанный автомобиль, наверняка сменивший нескольких владельцев, а может, и доставшийся от представителей предыдущего поколения, с облупившейся краской и колесами, порыжевшими от красновато-коричневой шелушащейся ржавчины.

Но то, что для меня важней всего, не имеет никакого отношения к машине Иззи. Автомобиля моего отца, который он всегда ставит на южной стороне подъездной дорожки, здесь нет, и это единственное, что сейчас имеет для меня значение.

Паркуюсь прямо на улице. Оставляю детей в машине с приоткрытыми стеклами, а сама направляюсь к входной двери, срезая путь через лужайку. Стучу, и Иззи открывает. Она стоит передо мной в чем-то явно ручной работы – юбке, блузке и старомодного вида жилете, в чем смешались все виды разнородных узоров и орнаментов: ромбики, розочки, горошек… Она так и излучает стиль. Иззи улыбается и говорит мне: «О, привет, Клара!» – и я коротко отвечаю: «Привет».

Из дома доносится теплый, чудесный аромат, и она говорит мне, что готовит ужин к приезду моих родителей.

– Это далеко от города, – говорит Иззи, – и они успеют проголодаться, пока доберутся сюда. Я хочу, чтоб у них было что поесть.

Она спрашивает, не хочу ли я зайти в дом и подождать. Но я отказываюсь, почему-то несколько смущенная ее деловитостью и предупредительностью. Если б я была хотя бы наполовину такой же, как она, то подумала бы о том, чтобы прихватить что-нибудь на ужин своим родителям, но я этого не сделала.

Со мной фотоаппарат. Это довольно увесистая штука – цифровая зеркалка «Никон» с черным ремешком, который сейчас наискось сбегает у меня с плеча.

– Мой отец хочет, чтобы я разместила в интернете объявление о продаже маминой машины, – говорю я ей. – Мне нужно по-быстрому сделать несколько снимков, если ты не против.

Естественно, я не могу сказать Иззи, что мой отец уже прислал фотографии, что их у меня даже больше, чем нужно, и что пришла я вовсе не за этим.

Иззи улыбается, говорит, что да, конечно, никак не препятствуя мне зайти в пристроенный к дому гараж и сделать фотографии. Спрашивает, не надо ли чем помочь, но я отказываюсь. Спрашивает, не нужно ли мне, чтобы она открыла гаражную дверь, но я и на это говорю «нет» – я знаю код, – и мы расходимся. Прежде чем направиться к гаражу, я возвращаюсь к своей машине, припаркованной на улице, чтобы передать Мейси через открытое окно свой телефон, дабы ей было чем развлечься, и быстро взглянуть на Феликса – убедиться, что он крепко спит.

Подхожу к кнопочному пульту гаражной двери и набираю четыре знакомые цифры: это и год моего рождения, и ПИН-код дебетовых карт моих родителей, и код для сотового телефона моего отца, и пароль для входа в систему на его компьютере. Я уже давным-давно сказала своему отцу, что не очень-то безопасно иметь один и тот же пароль на все случаи жизни, объяснив, что если кто-то получит доступ к чему-то одному из перечисленного, то легко доберется и до всего остального. Отец ничуть не проникся, сказав, что так легче запомнить. Он слишком доверчивый, не такой подозрительный, как я. Единственное, что меняется, – это пароль от аккаунта в «Чейз», в соответствии с рекомендациями банка, а не с представлениями моего отца.

Дверь гаража уезжает вверх, и вот она, машина моей матери, – черный седан «Шевроле». Эмблема в виде галстука-бабочки смотрит прямо на меня, словно приманивает к себе. Дразнит. Я училась в колледже, когда моя мать купила эту машину. Я не помогала ей выбирать этот автомобиль и не сидела, маясь от скуки, пока они с моим отцом оформляли с дилером все необходимые документы. Пробную поездку я тоже пропустила, естественно. Ездила я на нем крайне редко и так давно, что уж и не помню, куда, когда и зачем. Я определенно не тонкий ценитель автомобилей – мне до лампочки, на какой машине я езжу, лишь бы она была надежной и безопасной.

Это та самая машина, которая унесла жизнь моего мужа?

Смотрю на часы и гадаю, сколько у меня осталось времени до того, как эти кондиционерщики позвонят моему отцу и скажут, что я, видать, забыла о нашей договоренности, поскольку меня не было дома, когда они приехали по вызову. Сколько у меня времени до того, как мои родители закончат у невролога и двинут домой? Уже половина четвертого. Так что спешу. Не теряю времени даром.

Осматриваю кузов, как дерматолог, проводящий осмотр всего тела, провожу пальцами по блестящей стали в поисках признаков каких-либо повреждений – вмятин или потертостей, сколов краски. Ничего не нахожу. Все ступичные колпачки тоже на месте. Опускаюсь на четвереньки, чтобы осмотреть днище автомобиля и шины – всесезонные шины, которые выглядят так, словно знавали лучшие времена. Протектор почти стерся, хотя я все равно нахожу застрявшие в нем частички гравия и сразу вспоминаю гравийные обочины Харви-роуд – покрытые песком, щебнем и глиной, которые простираются в ширину фута на четыре или более по обе стороны улицы. Ногтем выковыриваю из шины крупинку гравия и засовываю ее в задний карман джинсов, словно криминалист, собирающий образцы почвы на месте преступления. Откуда же взялись здесь эти камешки?

Поднимаюсь на ноги, чтобы продолжить осмотр, и обнаруживаю одинокий древесный листок – дубовый, – торчащий из-под щетки стеклоочистителя, словно рекламная листовка на парковке у супермаркета. Вытаскиваю листок из-под дворника и рассматриваю, осторожно переворачивая его в пальцах, – густо-зеленый лист, испещренный какими-то желтыми чешуйчатыми нарывами, выступающими над его гладкой поверхностью. Я полагаю, это грибок. Когда я в последний раз видела тот белый дуб на обочине Харви-роуд, он был густо покрыт листьями – как ярко-зелеными, так и такими вот желтоватыми, поникшими от жажды. Я заберу этот лист с собой – потом сравню его с листьями на дереве Ника. Если он точно такой же, то все понятно. Говорю себе, что этот лист, равно как и крупинки гравия, будет для меня вполне достаточным подтверждением того, что моя мать каким-то непостижимым образом сделала это со мной – забрала у меня Ника.

Больше ничего снаружи машины не нахожу.

Я совершенно уверена, что слышу, как где-то вдалеке звонит телефон, и нацеливаюсь взглядом за дверь гаража, ожидая услышать, что Мейси с готовностью ответит на звонок радостным «О, дедуся!». Но от моей машины не доносится ни звука, и я уже начинаю беспокоиться, не перегрелись ли там мои дети, прикидываю, сколько времени я уже пробыла в гараже – как надолго оставила их одних. Вижу маленькую головку Мейси в заднем окошке и замечаю какое-то движение. Она двигает головой. Не очень заметно, но все-таки. Достаточно, чтобы понять, что всё с ней в порядке.

Хватаюсь за ручку дверцы, быстро дергаю, открывая ее, и внутренний плафон освещает темное нутро машины. Заглядываю внутрь.

В салоне почти пусто, если не считать стопки дорожных карт и футляра от компакт-диска Саймона и Гарфанкела, оставленного раскрытым на приборной панели. Это любимый диск моей матери. Если б сейчас я вставила ключ в замок зажигания и завела машину, то услышала бы «Звук тишины»[64], доносящийся из динамиков, и неподвластные времени голоса заполнили бы пространство. Внутри машины искать особо нечего, но на всякий случай все-таки решаю как следует перешерстить салон. Открываю бардачок и копаюсь внутри, но ничего не нахожу. Сама не знаю, что ищу, хотя мозг у меня молотит на повышенных оборотах, путаясь в мыслях о Тео и моей матери и образах Кэт и Мелинды Грей. Да как, черт возьми, моя мать могла намеренно столкнуть Ника с дороги? Это не могла быть она, такого просто не может быть! Моя мать в последнее время ничего не делает намеренно. Все, что с ней происходит, приключается непроизвольно и как бы само собой.

Но тут мне приходит в голову, что все и вправду могло получиться чисто случайно. Дом, которым раньше владели мои родители и который они сейчас сдают в аренду, находится всего в миле или двух от Харви-роуд. Это было просто гнилое стечение обстоятельств, что Ник и моя мама оказались на этой дороге в одно и то же время – Ник направлялся домой, а моя мать пыталась отыскать старый фермерский дом, который ошибочно считала своим домом. В этом не было никакого расчета. Это было просто тупое невезение, и я испытываю внезапный укол грусти, даже не зная, кого мне больше жаль – Ника, мою мать или себя.

Но должны быть доказательства. Мне нужно что-то осязаемое, чтобы я была окончательно уверена. Что-то убедительное. Потому что без этого у меня в голове продолжает крутиться нечто вроде компьютерного ролика, в котором я вижу полдюжины разных лиц за рулем одной и той же машины. Моей матери… Ника… Даже Мейси. Даже четырехлетней Мейси, сжимающей руками кожаный руль автомобиля, до педали газа которого ей просто не достать ногой.

Я должна знать наверняка. Должна все раз и навсегда выяснить.

Продолжая обыскивать машину, нахожу тридцать восемь центов, забытых в подстаканнике, а еще комок жевательной резинки, завернутый в скомканную обертку и брошенный под сиденье, что вызывает у меня интерес: что еще может скрываться под сиденьем?

Запускаю руку как можно дальше под пассажирское и водительское сиденья, ссадив пальцы о какие-то зазубренные железки под ними, шарю вслепую и ничего не нахожу – или почти ничего не нахожу, пока пальцы не натыкаются на что-то холодное и плоское – на тонкую металлическую пластинку размером не больше брелка для ключей или карманного зеркальца. Неловко зажимаю ее кончиками пальцев и осторожно подтаскиваю к себе, в результате чего держу в руке нечто гораздо большее, чем когда-либо ожидала обнаружить.

Подношу этот предмет к глазам, прежде чем выбраться из машины на тусклый свет гаража, – словно археолог, заглядывающий в сито прямо в раскопе в поисках каких-то сокровищ.

Но это не сокровище.

При виде этой металлической пластинки у меня немеют пальцы на руках и ногах, я просто неспособна пошевелиться. Сердце панически бьет крыльями в груди, словно угодившая в ловушку птица, неспособная взлететь на глазах у наблюдающего за ней хищника. Свет послеполуденного солнца, проникая в гараж, падает прямо на этот предмет, который отбрасывает этот свет мне в глаза, и я вдруг слепну. Теряю способность видеть. Мир вокруг меня становится сверкающим, блестящим, золотисто-желтым, а затем беспросветно-черным.

Моя голова больше неспособна здраво мыслить, а глаза видеть, когда я понимаю, что ответ на мой вопрос лежит сейчас прямо у меня на ладони, совершенно ясный и четкий.