Раньше

Стоя в дверях ванной, смотрю, как Клара ловкими руками заплетает волосы Мейси в две косички. Дочка, взволнованная предстоящим днем на балете, совершенно неспособна усидеть на месте, хотя Клара бесчисленное множество раз напоминает ей, что чем быстрей они тут закончат, тем скорее смогут туда поехать. Она натягивает на ноги Мейси пару белых колготок, затем надевает трико и розовую пачку. Мейси просит у мамы помаду, и сначала Клара колеблется, но потом уступает и наносит на губы Мейси бледно-розовый блеск для губ.

У меня замирает сердце. Моя маленькая девочка уже совсем выросла…

– Посмотри на меня, папочка! – восклицает Мейси.

Я улыбаюсь ей и говорю, что она просто прекрасна. Потом улыбаюсь Кларе и говорю, что она тоже прекрасна, хотя Клара кривится. Ей по-прежнему приходится носить одежду для беременных, потому что это единственное, что ей впору. Снизу на ней спортивные штаны, а сверху – замызганная футболка. Волосы у нее немытые, жирные, а вид прибалдевший. Она не принимала душ – маскирует запах дезодорантом и духами. За последние четыре дня Клара спала гораздо меньше меня, бодрствуя всю ночь, чтобы кормить Феликса. Я предложил свою помощь, однако я мало что могу сделать, так что просто прилагаю все усилия, чтобы оставаться на ногах и составлять ей компанию, но глаза у меня неумолимо закрываются, пока Феликс продолжает получать питательные вещества из воспаленной груди Клары. Глаза у нее усталые, и настроение начинает портиться.

Заключаю ее в объятия и говорю, что это чистая правда – она действительно прекрасно выглядит. Но Клара отстраняется и говорит, что ей нужно переодеться, прежде чем она сможет повести Мейси на балет.

– Я не могу появляться на людях в таком виде! – рявкает Клара, роясь в шкафу в поисках подходящей одежды.

Вижу свое отражение в зеркале в спальне – я тоже выгляжу не лучшим образом. Волосы растрепаны, лицо покрыто такой густой щетиной, что она больше напоминает грязь. Я даже не могу вспомнить, когда в последний раз брился. Мои джинсы провисают там, где им провисать не положено, – вполне вероятно, что на этой неделе я изо дня в день носил одни и те же джинсы, которые на ночь бросал в ногах кровати – только для того, чтобы утром надеть по новой. На рубашке темные пятна под мышками, и хотя я никуда не собираюсь идти, я не выношу запаха собственного тела. Стаскиваю рубашку через голову, бросаю ее на пол и собираюсь натянуть что-нибудь чистое – например, голубую рубашку поло, пахнущую лавандовым стиральным порошком.

Занятия балетом длятся всего час, и с учетом дороги в обе стороны Клара и Мейси управятся меньше чем за три. Клара рассчитала все с точностью до минуты, для справки оставила рукописное расписание на кухонном столике в эркере. Феликс только что покормлен, он отрыгнул и крепко спит на одеяле, расстеленном на полу в гостиной, – этого должно хватить, чтобы продержаться до ее возвращения домой. Затем ему опять нужно будет поесть.

– Если он проснется раньше, – инструктирует меня Клара, которая еще не начала пользоваться молокоотсосом, взятым напрокат в больнице, – позвони мне, и я сразу же приеду.

Она быстро ведет Мейси вниз по лестнице, по дороге прихватив балетки. Перед выходом велит дочке сходить в туалет.

– Но мне не нужно в туалет, – говорит та, скрестив руки на груди и надув губы, как будто хуже посещения туалета ничего и быть не может.

Советую ей все-таки попробовать.

Сумочка Клары и ключи от машины уже приготовлены; Мейси надела свои розовые босоножки. Обе полностью готовы. Они уже на полпути к двери, когда из гостиной доносится детский плач, сначала тихий и приглушенный, но быстро становящийся все более настойчивым. Мы останавливаемся у двери гаража и прислушиваемся. На лице у Клары собираются тревожные морщинки.

– Не волнуйся, – говорю я, кладя ладонь ей на плечо. – Я уже был отцом новорожденного младенца. Для меня это не в новинку, я уже все это раньше проходил. Он не мог еще проголодаться – скорее капризничает, ему одиноко, его мучают газы.

Говорю Кларе, что все будет в порядке, но она все равно не успокаивается.

– Он не мог еще проголодаться, – уверяю я ее. – Просто не мог. Я буду его укачивать. Я его успокою. Все будет хорошо.

Но к этому времени Феликс уже орет вовсю, и по глазам Клары я вижу, что ничего хорошего из этого не выйдет.

– Я нужна ему, – нервно говорит она, в то время как личико Мейси, стоящей рядом с ней, краснеет, дело идет к истерике – она уверена, что, если Феликс так и будет плакать, она не сможет пойти на балет. Ее глаза умоляюще смотрят на меня, и я едва ли не на автомате наклоняюсь к Кларе и шепчу:

– Оставайся. Давай я съезжу.

И Клара, и Мейси одновременно поворачиваются ко мне.

– Правда?

Я никогда еще не был в балетном классе Мейси. Никогда еще не видел четырехлетнего Феликса, от которого Мейси без ума; никогда не видел других мам, беседы с которыми Клара считает целебными, помогающими преодолеть монотонность материнства. И никогда еще не любовался мисс Беккой, так что говорю им, что да, правда.

Мы прощаемся с Кларой, которая спешит заняться Феликсом, и, когда она уходит, я слышу ее слова: «Всё в порядке, Феликс, мама уже идет, мама уже здесь!»

Взявшись с Мейси за руки, выходим на улицу. Я уже решил поехать на балет на машине Клары, поскольку та припаркована в самом начале подъездной дорожки и загораживает выезд. Правда, стоит она прямо на жарком летнем солнце, так что внутри наверняка жарко как в духовке – градусов восемьдесят-девяносто.

– Пойдем, Мейси, – говорю я, потянув ее за руку, когда она останавливается, чтобы сорвать одуванчик во дворе. – Нам нужно поторопиться, чтобы не опоздать на балет.

При этих словах она ускоряет шаг, высвобождается из моей хватки и устремляется впереди меня к машине – дергает за ручку запертой дверцы, пока я перебираю ключи, чтобы впустить ее. Но это ключи от машины Клары, так что найти нужный не так просто, как кажется.

– Ну давай уже, пап! – нетерпеливо кричит Мейси, подпрыгивая на месте, и я говорю ей, что уже иду.

Однако не прохожу и половины пути до машины, как вижу черную «бэху», медленно продвигающуюся по улице; тонированные стекла опущены, Тео смотрит куда-то в мою сторону из-под солнцезащитных очков-авиаторов. Все это происходит как в замедленной съемке. Увидев меня, он вытягивает руку, направляет на меня палец, словно дуло пистолета, взводит воображаемый курок и стреляет. Я инстинктивно вздрагиваю, а Тео смеется – этот покровительственный смех трудно расслышать на расстоянии, но я все равно это вижу. Даже Мейси это видит, когда ее взгляд блуждает от Тео ко мне и обратно, и я думаю про себя: «Господи, до чего же я его ненавижу!»

Я помню замечание Клары, сделанное несколько месяцев назад, когда мы смотрели в окно на Тео и на «Мазерати», который в то время у него был. Клара тогда сказала, что это не его машина. Она, если такое вообще возможно, ненавидит его даже больше, чем я. Тео никогда не мог позволить себе собственную «БМВ», не говоря уже о «Мазерати», но под жопой у него всегда какая-нибудь шикарная тачка, на которой он любит рассекать по городу, якобы она его собственная, и он тешится ею, как мальчишка яркой игрушкой. Что мне сейчас хочется сделать, так это послать его на три буквы или показать ему средний палец, но рядом стоит Мейси – дергает за ручку и ждет, пока я открою дверцу, чтобы она могла забраться внутрь, – так что нельзя. На это у меня ума хватает.

Изо всех сил стараюсь не припоминать ту угрозу: «Я нахер убью тебя, Солберг!» Отворачиваюсь от его издевательского взгляда и говорю Мейси: «Секундочку», все еще перебирая ключи, но не успеваю сделать и двух шагов, как вижу, как «бэха» резко сворачивает в сторону нашей подъездной дорожки, а ее капот нацелен прямо на Мейси. Как будто ныряет к ней, повинуясь короткому рывку руля. Все происходит так быстро, что когда Мейси видит налетающую на нее машину, ее худые ножки подламываются в коленках и она падает на землю лицом вниз, закрыв голову руками. Двигатель резко взревывает – громкий, враждебный звук. К этому моменту я уже бегу туда, и все заканчивается так же быстро, как и началось. Тео опять коротко дергает рулем, чтобы машина проскочила менее чем в трех футах от того места, где лежит Мейси, и на сей раз я слышу его смех из окна, когда он кричит мне:

– Видал? Видал, Солберг? Каково это – самому вот так влипнуть для разнообразия?

– Почему бы тебе не выбрать кого-нибудь своего размера? – злобно отзываюсь я, буркнув себе под нос кое-что нехорошее – так, чтобы Мейси этого не услышала, – но Тео так или иначе слышит. Или, наверное, не столько слышит это слово, сколько видит, как оно слетает с моих губ.

– Что ты сказал? – вопрошает он. – Как ты, сука, меня назвал?

Но я уже почти не обращаю на него внимания, потому что спешу поднять Мейси с горячего асфальта. Заключаю ее дрожащее тельце в объятия, в то время как Тео резко дает по тормозам и машина полностью останавливается. Поставив селектор на «парк», он вылезает из-за руля, возвышаясь над Мейси и мной на подъездной дорожке. Мейси прижимается ко мне, словно детеныш шимпанзе, впившись кончиками пальцев мне в кожу, и признается: «Мне страшно, папочка!» – и хотя сам я не признаюсь ей в этом, какая-то часть меня тоже напугана. Тео угрожающе прищуривается.

– Я не сука, – говорит он, когда я сажаю Мейси в машину и поворачиваюсь, чтобы посмотреть ему в глаза. Только в итоге смотрю ему не в глаза, поскольку Тео на добрых три дюйма выше меня и фунтов на пятьдесят потяжелее.

Позади себя слышу, как Мейси испуганно вскрикивает, и, прежде чем я успеваю сказать ей, что всё хорошо, что всё в порядке, Тео прижимает меня к машине и говорит:

– Это ты сука, Солберг… Понял? Это ты сука! А не я.

– Только не при моем ребенке! – бросаю я, но Тео начхать, кто может это увидеть. Рука у него сжимается в кулак, и прежде чем я успеваю хоть как-то среагировать, он достает меня в губу. Мейси громко кричит, прижимая ладони к глазам, так что не видит, что происходит дальше, и это только к лучшему, поскольку на сей раз это чисто инстинктивная реакция, когда моя собственная рука тоже сжимается в кулак и я бью Тео в челюсть. Три раза. Со всей дури. Он пошатывается, но отвечает мне хуком и апперкотом, вкладывая в удары вес всего своего тела, так что машина позади меня – единственное, что удерживает меня в вертикальном положении.

Он смеется, когда у меня подкашиваются ноги, обзывая меня соплей и слабаком, и я уже собираюсь ударить его еще раз, когда Мейси вскрикивает, на сей раз громко объявляя, что ей страшно, и Тео отступает на шаг со словами: «Мы еще не закончили. Дело не сделано», прежде чем вразвалочку удалиться обратно к своей машине, донельзя довольный собой, думая, что делает мне одолжение, не избив меня до полусмерти на глазах у моего ребенка. Я мысленно переношусь в девятый класс, когда один козел предложил мне встретиться с ним возле флагштока после уроков, чтобы он мог выбить из меня все дерьмо, и я позволил ему это, поскольку драться был не мастер. Я никогда не был бойцом. Рядом со мной всегда были парни вроде Коннора, которые могли сделать это за меня, только на сей раз Коннора здесь нет.

Тео высокомерно смеется, уверенный, что выиграл этот раунд, но когда он поворачивается ко мне спиной, я подумываю о том, чтобы наброситься на него, сбить с ног рубящим ударом или ударом локтя – подловить его, когда он не смотрит, и переломить ситуацию в свою пользу. Вообще-то только так я и способен одержать верх – ударив исподтишка или ниже пояса. Я вижу, как он лежит лицом вниз на раскаленном асфальте, как Мейси минуту назад, – как истекает кровью и молит о пощаде.

Я уже начинаю надвигаться на него, но в этот момент Мейси шепчет:

– Он ушел, пап? – И от ее слов я застываю на месте. Не могу даже пошевелиться.

Мейси совсем ни к чему это видеть.

Тео садится в машину, захлопывает дверцу, жмет на газ и исчезает в конце улицы.

– Всё в порядке, – говорю я Мейси, поглаживая ее по волосам. Вижу, что косички у нее растрепались, а колготки на коленках почернели от грязи. – Ты тоже в порядке. Его больше нет.

Я оглядываю улицу, чтобы убедиться, что его и вправду больше нет, и, как по волшебству, Тео и его черная машина уже исчезли из виду; единственным свидетельством его недавнего присутствия остается безошибочно узнаваемый запах жженой резины, который витает в воздухе.

– Зачем он это сделал, пап? – спрашивает Мейси дрожащим голосом, пока я застегиваю ремни детского кресла и вытираю слезы с ее глаз. Крепко прижимаю Мейси к себе. Она была на волосок от гибели. Еще секунда, и Тео сбил бы мою девочку.

– Почему, папочка? – вопрошает она с детской непосредственностью, которая напоминает мне, что в мире Мейси не бывает плохих вещей. И плохих людей тоже не бывает. Мейси едва ли знает Тео. Он – папа Тедди, и все же мы не разрешаем Мейси играть с Тедди, когда Тео дома. Мейси вряд ли когда-нибудь его видела, и я планирую, чтобы так оно и оставалось.

Как только вернусь домой, я расскажу Кларе о том, что произошло, даже если это означает, что мне придется признаться в моем происшествии с Тедди. Она должна знать. Пожалуй, пришло время опять подключить домашнюю охранную систему, просто на всякий случай – раз уж на другой стороне улицы живет психопат. Может, пришло время выставить дом на продажу и переехать в другое место.

Три фута… Этот урод был меньше чем в трех футах от того, чтобы сбить Мейси. Я мог бы сказать ей, что это вышло случайно. Мог бы придумать историю о том, как на дорогу выбежала белка, а он пытался ее объехать и просто не заметил Мейси. Но я этого не делаю. Тео не собирался ее сбивать, говорю я себе. Это была всего лишь угроза. Но все же…

– Он плохой человек, Мейси, – говорю я, отвечая на ее вопрос «почему», поскольку в кои-то веки не могу придумать ничего лучшего, хоть как-то приукрасить ситуацию для нежных ушей Мейси. Я хочу, чтобы она знала. Мне нужно, чтобы она знала. Тео – плохой человек, и она ни при каких обстоятельствах не должна оказаться рядом с ним. Смотрю ей прямо в глаза. Я должен убедиться в том, что она слушает.

– Он плохой человек, Мейси, – повторяю я без всяких обиняков. – Вот почему.

А потом захлопываю дверцу и еще раз оглядываю улицу, чтобы убедиться, что Тео нет поблизости, когда мы отправляемся на балет. Не хватало еще, чтобы он увязался за нами туда.