Сегодня у моей мамы прием у невролога – в три часа, в то самое время, когда ко мне домой должны прийти мастера и осчастливить меня исправным кондиционером за счет моего папы. Но этот второй факт напрочь вылетает у меня из головы, когда я усаживаю спящего Феликса и совершенно обезумевшую Мейси на заднее сиденье, неспособная думать ни о чем, кроме этой машины – черной машины, машины моей матери. Мейси вне себя, и абсолютно ничто не способно ее успокоить – ни яркая книжка, ни ее плюшевый мишка, ни обещания мороженого. Она не перестает плакать – еле слышно, но все же плакать, как будто и вправду до смерти напугана. Брыкается в моих объятиях, когда я устраиваю ее на заднем сиденье машины: и когда пытаюсь застегнуть ремни детского кресла на ее дергающемся тельце, она бьет меня по носу своими ярко-розовыми кроксами. Я отшатываюсь, и Мейси начинает хныкать, отчаянно и безрезультатно взывая к папе.

– Папа, папочка, папочка! – завывает она.

Пока я стою на своей подъездной дорожке, вспотевшая и запыхавшаяся, тщетно пытаясь закрыть заднюю дверцу под напором ноги Мейси, по улице ко мне спешит Эмили, увлекая за собой за руку маленького Тедди.

– Не хотела бы Мейси прийти к нам поиграть? – спрашивает она, словно совершенно позабыв о той нашей утренней размолвке – как будто этого и не было. Тедди стоит рядом с ней, нацелившись на меня умоляющим взглядом, и так расписывает мне магическое представление, которое устроят они с Мейси, как будто это дело уже решенное, – хотя, конечно, это совсем не так. Качаю головой, прежде чем успеваю остановить себя, и с ходу отвечаю им, что нет.

– Нет, Мейси сегодня не сможет прийти поиграть, – говорю я. – Нет.

Как будто это имеет какое-то значение, Эмили говорит мне, что Тео нет дома. Обхожу ее и говорю, что спешу.

– Нам нужно кое-куда съездить.

– Клара, – говорит она, хватая меня за руку.

Синяки всё еще на месте – украшают ее шею, словно праздничная гирлянда. Скользнув по ним взглядом, быстро отвожу глаза. Тедди прижимается лицом к боковому стеклу, глядя на Мейси, и корчит ей рожу. Из салона машины слышу, как моя дочь визжит от восторга, хлопая в ладоши. До чего же она обожает этого милашку Тедди – настолько, что уже и думать забыла о том, что только что дала мне по носу. До чего же это легко для Мейси – забывать…

– У меня просто в голове такое не укладывалось, – шепотом говорит мне Эмили, чтобы Тедди ничего не услышал. – Убийство, да еще так близко от нас… Все-таки не такой уж у нас район.

Ей-то легко говорить, думаю я. Это не у нее муж погиб.

– Дело не в том, что я тебе не верила, – говорит Эмили. – Дело в том, что я просто не хотела в такое верить. Мы с Тео выбрали для проживания этот район из-за низкого уровня преступности. Несколько случаев вандализма, поджогов, угонов автомобилей… Это да. Но убийство, Клара? Я просто не могу себе такого представить! Должно же быть и какое-то другое объяснение, – продолжает она, хотя я не хочу этого слышать.

Извиняюсь и говорю, что мне пора, сажусь в машину и быстро уезжаю, оставив Эмили и Тедди неловко стоять на подъездной дорожке. Так и не пойму, были ли эти ее слова неудачной попыткой извиниться и предложить какое-то разумное объяснение или чем-то другим. Чем-то еще. Чем-то бо'льшим.

Думаю о Тео, о его вечно сменяющих друг друга автомобилях. Его раздражительности и вспыльчивости. О страхе в глазах у Эмили. Тео не привыкать к грубой силе; синяки на шее у его жены – наглядное тому доказательство. Они с Ником никогда не были друзьями – он настучал на Ника в полицию. У него была с ним стычка. Возможно, он хотел поквитаться, отомстить…

И вдруг разум у меня плывет, все логические рассуждения и здравомыслие словно уходят под воду, умирая там медленной смертью. Я не могу мыслить связно. Ника убила моя мать – в этом я была всего несколько мгновений назад совершенно уверена. Но теперь мне в голову приходит новая мысль, которая не заменяет первую, а лишь вроде как искажает ее, превращая в какое-то чудовище прямо у меня на глазах.

Ника убил Тео.

Ловлю себя на том, что это похоже на радиопомехи или какие-то белые шумы, нарушающие обычные процессы в моем мозгу. На шипение и потрескивание, как в полицейской рации или обычном радиоприемнике. На какие-то посторонние звуки на заднем плане.

Запрещенные вещества и супружеская неверность, ложь, воровство, обман… Кто этот мужчина, за которого я вышла замуж? Кто убил Ника? Или же Ник сам убил Ника?

Моя мать убила Ника.

Тео убил Ника.

Или, может быть, Ника убил кто-то другой, думаю я, глядя, как Эмили и Тедди уменьшаются в зеркале заднего вида, когда я медленно уезжаю от них по улице. Глаза Эмили нацелены мне вслед – она провожает меня взглядом. Подол ее длинной юбки трепещет на ветру, обвиваясь вокруг ее ног.

Может, она и не пытается прикрыть Тео.

Может, она пытается защитить себя.

Ради Тео Эмили готова на все – из страха или по необходимости. Вероятно, Ник пригрозил обратиться в полицию, если Тео еще хоть раз поднимет на нее руку. Эмили призналась мне, что не сможет жить без Тео – не потому, что любит его, а потому, что он оплачивает счета, обеспечивает еду на столе и крышу над головой. Он единственный кормилец в семье, и Эмили считает, что без него у нее ничего нет. Считает, что без него она ничто, пустое место.

Может, Ник сказал ей, что сдаст Тео полиции за супружеское насилие, за жестокое обращение с детьми.

Может, это Эмили убила Ника.

В голове у меня звучит целая дюжина радиостанций одновременно, все в разных жанрах, каждая проигрывает свою песню – не в гармонии с остальными, а скорее борясь с ними за эфирное время; громкость выкручена до предела, так что невозможно ни думать, ни слышать, что играют, и все эти звуки сливаются в одно: оглушительный бессмысленный шум.

В голову закрадывается мигрень. Все это для меня уже слишком.

Едва сдерживаюсь, чтобы не завизжать в голос.

– Мам, включи какую-нибудь песню! – просит Мейси с заднего сиденья, а я думаю про себя: как она может этого не слышать? Радио уже включено.