Раньше

В тот день, когда Клару и Феликса выписывают из больницы, я отвожу их домой и говорю Кларе, что мне еще нужно съездить по кое-каким делам, и она говорит мне, что ладно. В отличие от Мейси, в свое время вернувшейся домой из больницы громогласной и энергичной, немедленно и отчаянно заявляя о своих потребностях оглушительным ревом, который мог продолжаться часами, Феликс ведет себя тихо.

– Молока заодно не купишь? – спрашивает перед моим уходом Клара, изучая содержимое холодильника на предмет иссякших припасов.

– Конечно. – Целую ее в губы и ухожу.

Прежде чем выехать с подъездной дорожки на улицу, звоню из машины Кэт. Я вовсе не пытаюсь избежать ответственности. Дело не в этом, вовсе не в этом. Если окажется, что я и вправду отец Гаса, как она утверждает, то я с радостью впущу Гаса в свою жизнь. Я много думал об этом, лежа без сна рядом с больничной койкой Клары – представляя, как этот незнакомый нам Гас войдет в нашу жизнь. Как будет часто бывать у нас, например в каждые вторые выходные и на школьных каникулах. Довольно странная перспектива – представлять, как я играю в мяч с мальчишкой, которого даже ни разу не видел… В смысле, видел только фотографию. Я понятия не имею, какого он роста, как говорит, как пахнет, умеет ли вообще ловить мяч. Но если он мой, то я буду это делать, потому что так поступают порядочные мужчины. Они заботятся о своих детях. Они умеют держать ответ. Так что я не пытаюсь уйти от ответственности. Как раз наоборот. Я готов взять на себя эту ответственность, сделать то, что мое, действительно моим.

Но сначала я должен быть уверен.

Мы встречаемся в центре ДНК-диагностики, и я впервые в жизни вижу мальчишку, которого Кэт называет Гас. Малый он не особо мускулистый, долговязый и тощий, как и я, но черты лица – глаза, волосы – точь-в-точь как у Кэт. Их кровное родство видать невооруженным глазом; вопрос лишь в том, как я в это родство вписываюсь. Мы здороваемся в приемной, и Кэт представляет меня Гасу как своего старого друга. Интересно, слышал ли он обо мне раньше – упоминала ли она когда-нибудь имя Ник? Не в присутствии Стива, это уж точно. Но, может, в его присутствии. Может, она делилась с Гасом воспоминаниями о своем детстве, о том, как они с ее другом Ником делали то или делали это. В глазах у него настороженность, когда он с деланым безразличием протягивает руку, чтобы обменяться со мной рукопожатием.

Кэт поднимается со стула в приемной и говорит мне:

– Я слышала, тебя можно поздравить…

Я никогда не говорил ей, что у меня родился еще один ребенок, но она все равно знает. Отвожу от нее взгляд и вместо этого смотрю на Гаса, который сидит на стуле и листает журнал.

– Спасибо, – бормочу я.

Интересно, в курсе ли Гас, что мы тут делаем? Хотя зачем еще кому-то встречаться с посторонним человеком в подобном учреждении, чтобы взять мазок с внутренней стороны щеки? Впрочем, Гасу уже двенадцать, и я думаю, что он уже понемногу начинает задумываться о сексе, хотя до мыслей об отцовстве все еще очень далеко… Пытаюсь поговорить с ним. Спрашиваю у него, в каком он классе и что он больше всего любит из еды, однако ответы его до крайности односложны, так что двусторонней такую беседу особо не назовешь, хотя с чем это связано – с незрелостью, робостью или незаинтересованностью, – я не знаю.

«В шестом, – говорит он мне, и: – Бекон» – и я вдруг чувствую, как быстрей забилось сердце, поскольку до бекона я тоже сам не свой. Такое передается по наследству? Я не знаю. Делаю еще одну попытку, просто чтобы убедиться, как будто моя собственная оценка может опровергнуть тест на отцовство, который нам сейчас предстоит пройти, – как будто после пятиминутного разговора я могу с полной уверенностью сказать, мой это ребенок или нет.

– Любимый цвет?

– Черный.

– Любимый вид спорта?

Гас лишь пожимает плечами, хотя я прекрасно вижу, что листает он спортивный журнал и только что внимательно разглядывал фото Леброна Джеймса[61] на глянцевой странице.

– Я не занимаюсь спортом, – говорит Гас и, словно в доказательство этих своих слов, отбрасывает журнал в сторону и достает из кармана шорт пару зеленых пластмассовых солдатиков – точно таких же, с которыми я играл и сам, когда был мальчишкой.

Я понимающе киваю, где-то в самой глубине души чувствуя, что мы могли бы отказаться от этого теста на отцовство прямо здесь и прямо сейчас. Стив – парень крупный, мускулистый, да и спортсмен вдобавок. В отличие от меня. Когда-то давным-давно я пробовался в баскетбольную команду средней школы, но не прошел. Один-единственный из всех. Это было унизительное чувство – быть выделенным в качестве слабака и неудачника. Я больше никогда не пытался заниматься спортом – во всяком случае, соревновательными видами, хотя иногда занимался просто ради развлечения, и всегда с Коннором. Мы с ним играли в сквош в спортзале, время от времени участвовали в массовых забегах на пять километров… Ловлю себя на том, что опять думаю о Конноре, когда сижу и жду, когда нас с Гасом вызовут. Как бы мне хотелось позвонить ему и рассказать о Феликсе, обо всем произошедшем, а потом вместе и погоревать, и отпраздновать, и он посмеялся бы с обычной для себя прямотой над иронией ситуации – над тем, как нежданно-негаданно я стал обладателем сразу двух сыновей от двух женщин, а у него ни сыновей, ни даже женщины… И мы бы ржали над этим, прикладываясь к пиву.

Но этого уже никогда не произойдет.

– У меня тоже были такие, когда я был в твоем возрасте, – говорю я Гасу, разглядывая солдатиков. – Только коричневые.

Помню, как расставлял их в ряд на полу своей спальни и играл в войнушку.

– А танчики у тебя тоже есть? – спрашиваю я, имея в виду целую коллекцию миниатюрных моделей танков времен Второй мировой войны, которые некогда занимали пол моей спальни. Моя мать, приходя застилать постель или чтобы убрать в комод выстиранное белье, вечно наступала на них и злилась.

Гас отрицательно качает головой – танчиков у него нет. Он показывает на своих солдатиков.

– Я никогда не видел, чтобы они были коричневыми, – говорит он.

И тут медсестра называет наши имена. Гас идет первым, затем я.

Когда я выхожу из лаборатории, Кэт и Гаса уже нет. Только на стуле, где он совсем недавно сидел, лежит одинокий зеленый солдатик. Подбираю его и засовываю в карман джинсов. Я не знаю, оставил он его специально или это вышло совершенно случайно. Может, это была просто забывчивость, а может, и подарок.

Результаты, как мне сказали, будут выложены в созданный на мое имя закрытый интернет-аккаунт всего через пару дней.

Через пару дней я буду знать, сын мне Гас или нет.

Мне нужно заскочить еще в два места, прежде чем я отправлюсь домой. Первое – это ювелирный магазин, в котором я пару месяцев назад приобрел подвеску для Клары. Она сама положила на нее глаз через несколько недель – максимум через месяц после того, как забеременела Феликсом: на эту серебряную цепочку с двумя бирочками в форме сердечка.

– Ты только глянь! – восхитилась тогда Клара, указывая на нее сквозь стекло витрины. Мы зашли в этот ювелирный магазин не за подвесками, а чтобы изменить размер ее обручального кольца. Она стояла там, разглядывая цепочку, а потом улыбнулась мне и сказала: «Два сердечка… Одно для Мейси, а другое для малыша» – и задумчиво провела рукой по своему тогда еще плоскому животу, за которым уже скрывалась крошечная живая перчинка.

На следующий день я вернулся в этот магазин уже без Клары и втайне от нее купил эту подвеску. Не было ничего, чего я не подарил бы Кларе, если б мог. Следующие восемь месяцев я прятал эту цепочку в ящике комода, зная, что, как только у нашего будущего ребенка появится имя, я отдам эти сердечки в гравировку. И вот этот момент настал. Заскакиваю в ювелирный магазин и оставляю эту цепочку с подвеской для гравировки: одно сердечко для Мейси, а другое для Феликса. А потом показываю ювелиру фотографию своих детей, потому что просто не могу удержаться на радостях. Надписи будут готовы через неделю или две, и тогда я смогу удивить Клару неожиданным подарком. Владелец магазина подмигивает мне и говорит: «Знаете, вообще-то мы продаем эти подвески и по отдельности. При необходимости вы всегда можете добавить еще сердечки», и я уже думаю, что когда-нибудь мы, вероятно, так и сделаем. Может, когда-нибудь у нас с Кларой появятся еще дети… Вдобавок к Мейси и Феликсу.

А потом я заезжаю в круглосуточный магазинчик по соседству, чтобы купить молока, и возвращаюсь домой.

* * *

Пару дней после рождения Феликса я провожу дома, устроив себе нечто вроде отпуска по уходу за ребенком. Это не так-то просто осуществить. Поскольку в мое отсутствие заменить меня некому, Стейси и Нэнси пришлось перезаписать десятки пациентов на другие даты. «Если кто-нибудь появится по экстренному, – говорю я им по телефону ранним утром, потягивая свою первую чашку кофе с кофеином и любуясь тем, как день простирается передо мной, длинный и широкий, полный возможностей, – то звоните. Я подъеду. Но только совсем уж в крайнем случае», потому что иногда есть вещи, которые нельзя откладывать на неделю. Мелинда Грей – достаточное тому доказательство.

Меня еще раз «обслужили», как они выражаются, – на сей раз вручив мне экстренный охранный ордер, запрещающий мне даже просто приближаться к Мелинде Грей, и этот листок бумаги теперь засунут между страницами старого словаря, которым мы никогда не пользуемся, и я жду даты соответствующего судебного слушания, равно как и наступления срока рассмотрения иска о профессиональной халатности. Я не могу сейчас позволить себе дергаться по этому поводу. Я благодарен тому, что этот экстренный судебный ордер – охранный судебный ордер – поступил лишь на следующий день после рождения Феликса, когда я оставил Клару и Феликса в больнице, чтобы немного перевести дух – ровно настолько, чтобы съездить домой, принять душ и переодеться. Когда я подъехал к дому, этот парень поджидал меня на подъездной дорожке – на сей раз уже другой курьер, который тоже буквально втолкнул этот ордер мне в руки и сказал, что я обслужен. Я был очень рад тому, что там не было Клары и она не могла этого увидеть, что рядом не было Мейси, чтобы задавать вопросы. «Что это за бумажка, папа?» Или: «А что этот дяденька здесь делает?» Я спрятал этот ордер в надежном месте, где его никто не увидит.

Мы проводим эти дни вместе. Утро, день и вечер у меня посвящены тому, что я держу своего малыша на руках и наблюдаю, как моя дочь в полном восторге кружится по комнате.

– Ну посмотри на меня, пап! – умоляет она. – Я умею летать, я умею летать!

А потом спрашивает, не хочу ли я тоже полетать, и я отвечаю, что да – хочу больше всего на свете. И вот, передав Феликса Кларе, я раскидываю руки, и мы с Мейси летим уже вместе, самозабвенно кружась по комнате. Дни стоят теплые, они расстилаются перед нами, как открытая сельская дорога, полная блаженного ничегонеделанья. Это чувство, лучше которого нет ничего на свете. Я провожу время, предвосхищая нужды своей жены и потворствуя им: меняю сыну подгузники, держу его на руках, пока он спит, раскрашиваю с дочерью бесчисленные картинки, смотрю с ней телевизор. После обеда мы с Мейси выскальзываем на улицу и играем в салочки и прятки, пока оба не вспотеем и не вымотаемся. Едем с ней на великах на детскую площадку; включаем садовый разбрызгиватель и по очереди прыгаем под водяными струями, холодными как лед. На ужин я готовлю гамбургеры на гриле, и мы вчетвером едим за столиком на заднем дворе, полностью раскрыв садовый зонт, чтобы солнечный свет не попадал дремлющему Феликсу в глаза. И по мере того как я погружаюсь во все это – в свою семью, – всякие внешние посторонние заботы и тревоги начинают понемногу отступать, и я лишь смутно сознаю, что «Голден Стейт Уорриорз» выиграли финал НБА и что все деньги, которые я поставил на эту команду, были потрачены не зря – на банковском счете лежит достаточно, чтобы покрыть мой долг, восполнить сбережения Мейси на обучение в колледже и начать вносить взносы в новый фонд страхования жизни.

Угарные азартные дни остались позади.

Обдумываю, как рассказать Кларе про Гаса. Репетирую перед зеркалом в ванной, сначала признаваясь во встречах с Кэт и заканчивая заявлением, что Гас – мой сын. Я не знаю, так это или нет – мне еще предстоит ознакомиться с результатами теста на отцовство, – и все же где-то в глубине души я знаю, что это так. Клара разозлится. Ей потребуется некоторое время, чтобы уложить этот факт в голове. Но потом она поймет, что то, что произошло между мной и Кэт, было много лет назад, задолго до того, как я впервые увидел Клару и сразу же понял, что она моя единственная. Она поймет, что не я скрывал это от нее в течение двенадцати лет, а Кэт скрывала это от меня.

В тот вечер Клара засыпает с малышом Феликсом на руках. Они лежат на диване, голова Клары мирно покоится на диванной подушке, Феликс прижат к ее груди, она крепко обнимает его даже во сне. Покой и умиротворение можно буквально потрогать руками, и требуется вся моя сила воли, чтобы не опуститься на диван рядом с ними и не присоединиться к ним в стране грез. Новорожденный ребенок в доме – это непростое испытание, усталость так и притягивает меня к земле: эти долгие прерывающиеся ночи, когда сон постоянно ускользает у тебя из рук.

И все же я не променял бы это ни на что на свете.

На улице вечер, самое начало девятого, душная летняя ночь еще впереди. Даже в доме, сквозь щели в открытом окне, я слышу стрекотание сверчков и цикад. Харриет лежит на полу, прижавшись к дивану, – она ни на шаг не отходит ни от Клары, ни от малыша. Наша сторожевая собака… Я глажу ее по голове и шепчу: «Хорошая девочка».

Мейси с топотом несется вниз по лестнице, как стадо слонов, за которыми гонится лев. Ведет себя шумно, заливается громким, чуть ли не истерическим смехом. Наряженная, как и всегда, в свое балетное трико и пачку, она пищит: «Ну папочка, папочка, папочка, когда мы поедем на балет?» Приседает с выставленными в стороны коленками, делая плие[62], пробует выполнить неуклюжий пируэт и падает.

Я смеюсь, прижимая палец к губам, чтобы угомонить ее.

– Сегодня понедельник, глупышка, – говорю я, беря ее за руку и уводя подальше от спящих Клары и Феликса, после чего подхватываю на руки и выношу из комнаты. – Балет только завтра.

Однако у меня есть другая идея, как остановить этот момент во времени, словно на стоп-кадре. Обычно Мейси ложится спать в половине восьмого; не знаю уж, как это вышло, но в запарке и беспамятстве, которые сопровождают появление новорожденного, мы забыли уложить ее в постель. Я тащу дочь на кухню и сажаю за кухонную стойку, где она сидит, пиная маленькими розовыми ножками шкафчик, пока я роюсь в поисках того, что мне нужно. Скоро в руках у меня появляются стеклянная банка и длинные ножницы. Когда я острым концом ножниц прокалываю отверстия в штампованной стальной крышке, Мейси спрашивает, что я такое делаю и зачем, но я просто отвечаю, что она сама увидит. Я хочу, чтобы это был сюрприз.

Мы находим ее розовые босоножки и выходим на улицу. Обычно в таких случаях Харриет тянется следом, но сегодня у нее задача поважнее: защищать Клару и ребенка, поэтому она не смотрит в нашу сторону – даже ухом не ведет, когда мы идем к выходу. За дверью нас с Мейси сразу же окутывает дневной зной. Хотя влажность несколько снизилась, вечер по-прежнему остается жарким. В ванночке для птиц сидит пара американских чижей, приканчивая последние остатки теплой воды, зеленоватой от водорослей. Делаю себе мысленную пометку поскорей вычистить эту ванночку и насыпать корма в кормушку, а затем сажаю Мейси на плечи с банкой в руке.

– Мы куда? – спрашивает она у меня, и я опять отвечаю, что она сама увидит.

Мы с Мейси направляемся в заросли деревьев, окружающие наш двор, где в это время любят резвиться светлячки, играя со своими друзьями.

– Что это они делают? – спрашивает Мейси, то и дело нацеливаясь пальчиком на светящиеся точки, которые то появляются, то исчезают, появляются и исчезают опять, и я говорю ей:

– Это они разговаривают. Так они разговаривают со своими друзьями.

Вижу, что Мейси задумывается над моими словами, наверняка прикидывая, как было бы здорово, если б какая-то ее часть тоже светилась, чтобы поздороваться с ними. Голова, или руки, или пальцы ног. Я поднимаю ее к дереву и велю сорвать пригоршню листьев, что она и делает – естественно, поинтересовавшись зачем, – и мы вместе присаживаемся на землю, чтобы наполнить стеклянную банку палочками и листьями. Там, где мы сидим, трава практически не растет – слишком уж густая тут тень, лишь несколько каких-то листочков торчат из пересохшей земли. Высокие деревья не позволяют солнечному свету проникать сюда, не дают траве вырасти высокой и сочной.

– Есть вещи, – говорю я Мейси, пока она помогает мне насыпать листья в банку, – которые необходимы для жизни каждому живому существу. Еда, кров и кислород – вот лишь некоторые из них. Мы проделали в банке дырочки, чтобы светлячок мог дышать, а листья – это чтоб ему было что поесть.

– А мы можем поймать одного? – спрашивает она.

Я ерошу ее волосы и говорю, что, конечно же, можем, а потом мы поднимаемся с земли и я показываю ей, как это делается. Темнота сгущается быстро, хотя луна яркая – серп на ночном небе. Черно-синее небо усыпано звездами, помогая нам видеть, в то время как где-то далеко за горизонтом гаснет солнце, оставляя лишь слабые лучики света, которые тоже скоро исчезнут.

– Сложи ладошки вместе, – говорю я ей. – Вот так. Только не слишком крепко. Мы ведь не хотим как-то навредить светлячку… Мы хотим только поймать его ненадолго, а потом выпустим на свободу.

Приметив в воздухе неяркий огонек, я ловлю его – этого замечательно красивого жука, который легко ползет по моей руке. Показываю его Мейси, и она хихикает, когда светлячок расправляет передние крылышки и улетает, а она гонится за ним по двору, и подол ее балетной пачки трепещет в ночном воздухе.

– Теперь я! Теперь я! – нетерпеливо восклицает дочь, подскакивая ко мне, и я еще раз показываю ей, как складывать ладони чашечкой. Она пытается, но ее движения слишком медлительны, слишком опасливы, и светлячок всегда на шаг опережает ее неуклюжие руки. И вот я ловлю его для нее и позволяю ему взобраться на крошечную ручку Мейси. Она смеется.

– Щекотно, – говорит она, когда шесть суставчатых лапок скользят по ее коже. Я не уверен, нравится ей это или нет, пока Мейси не говорит: «Привет, Отис!» – чуть ли не прижимаясь лицом к крошечной головке жучка, чтобы заглянуть ему в глаза.

– Кто такой Отис? – спрашиваю я, и дочка поднимает руку, чтобы мне было лучше видно.

– Вот Отис, – говорит она. – Это и есть Отис, пап. Можно мы оставим его себе?

Я киваю, помогая Мейси поместить Отиса в банку и завинтить крышку.

– Только ненадолго, – предупреждаю я, когда Отис, перебирая лапками по какой-то тростинке, спускается в свой стеклянный домик, чтобы устроиться поудобней в этом временном жилище. – Потом нам придется его выпустить. Какое-то время это будет весело, но Отис не захочет вечно жить в банке.

– Почему? – спрашивает Мейси, с любопытством глядя на меня.

Это-то как раз самое простое.

– А ты бы хотела вечно жить в банке? – спрашиваю я, и она качает головой в твердом, решительном «нет».

– А почему? – спрашиваю я, и дочь радостно объясняет:

– Потому что я хочу летать! – И кружится по двору, раскинув руки, пока у нее не начинает кружиться голова и она не падает.

– Пап, ну полетай со мной! – умоляет Мейси, и я ничего не могу с собой поделать. Нет ничего лучше, чем летать по заднему двору вместе с моей девочкой. Я помогаю ей подняться на ноги, сажаю к себе на плечи и кружу по лужайке. Небо вокруг нас усеяно светлячками, а Мейси кричит: «Мы летим! Мы летим, папочка!» – а я смеюсь и говорю ей, что да. Мы летим. На какой-то миг я представляю себе, как наши ноги отрываются от земли, как мы с Мейси вместе парим в космосе.

– Посмотри на звезды, – говорю я ей, как будто мы с ними одно целое – звезды и мы.

– А вот и луна! – восклицает Мейси, и мы воображаем, будто находимся в каком-то космическом шаттле, делающем обороты вокруг Луны. Смеемся – легкомысленные, глупые, счастливые…

Не могу припомнить, когда в последний раз чувствовал себя таким счастливым.

Не знаю, как долго мы так вот летаем. Пока ноги у меня не начинают подкашиваться, хотя Мейси все мало.

– Это лучше всего! – говорит она.

– Что именно?

– Летать! – визжит она.

– Можно я возьму Отиса к себе в спальню? – спрашивает Мейси, когда я опускаю ее на землю и она садится на траву, скрестив ноги, с листьями в волосах, и я обдумываю эту просьбу, предполагая, что Кларе наверняка не понравится, если я позволю Мейси принести жука в ее спальню. Но Отис в банке, он совершенно безвреден. И это только на одну ночь. Если б Клара не спала, я бы у нее спросил. Встал бы на сторону Мейси, сказав, что мы должны позволить ей оставить Отиса в ее спальне на одну-единственную ночь, а завтра мы отпустим его на свободу, вернем на дерево, чтобы он поиграл со своими друзьями. Но Клара еще не проснулась, и я не хочу ее будить. Представляю ее себе безмятежно спящей с Феликсом на руках. Давненько я не видел Клару такой умиротворенной, такой расслабленной… Меньше всего на свете мне хочется будить ее, поэтому я принимаю решение и говорю Мейси «да».

– Да, – отвечаю я. – Мы можем оставить его у себя на одну ночь. – Протягиваю ей мизинец, чтобы она зацепила его своим. – Но маме мы ничего не скажем, хорошо? Дай честное-распречестное слово на мизинцах, что ничего не скажешь маме про Отиса!

И она это делает, по обыкновению поинтересовавшись:

– А почему, пап?

– Мама не любит жуков, – объясняю я. – Завтра в это же время мы выпустим Отиса на свободу. Договорились?

– Договорились, – отвечает она, когда мы на цыпочках заходим в дом и поднимаемся по деревянной лестнице в спальню Мейси, где ставим банку с Отисом на край ее комода, и я укладываю ее в постель. Это компромисс: Мейси хочется, чтобы Отис спал с ней под одеялом, но я улыбаюсь и говорю «нет».

– Так, – говорю, – он сможет смотреть, как ты спишь.

Натягиваю одеяло Мейси до подбородка и говорю ей: «Лег жучок на бочок», а она смеется и напоминает мне про жука Отиса в банке – если я уже каким-то образом забыл про него.

– Сладких снов, детка, – шепчу я ей, когда она сонно закрывает глаза. – Спокойной ночи, – повторяю я, уже стоя в дверях и наблюдая за тем, как химическая реакция в брюшке у Отиса освещает ночь Мейси.