– Что вообще происходит? – спрашивает мой отец пару часов спустя, когда я захожу на свою кухню и вижу, как он стоит у плиты и высыпает в кипящую воду коробку макарон. Я замечаю, как свободно сидят на нем брюки, которые уже непонятно на чем держатся, словно под ними лишь кожа да кости. В последнее время он совсем исхудал. Глаза у него вечно усталые, кожа быстро стареет, покрываясь пигментными пятнами и морщинами. Волосы все сильней редеют с каждым его приездом сюда, усталость все сильнее давит на него. Моя мать больше не спит, а значит, и отец больше не спит, и они оба стареют гораздо быстрее, чем мне хотелось бы. Я уже говорила ему: «Твое здоровье тоже важно», на что мой отец возразил: «Это то, что делают люди, когда любят друг друга. Жертвуют собой». Добавив, что нет ничего, что он не сделал бы для моей матери.

Мейси в соседней комнате, смотрит телевизор. Не знаю уж, как это вышло, но ее больше нет под кроватью в гостевой спальне. Она давно уже вылезла оттуда, лицо ее освещено искусственным светом, а на губах улыбка – адресованная не мне, а персонажам в телевизоре. Мейси прижимает к себе своего потрепанного плюшевого медведя; одно из его ветхих ушей, мокрое от слюны, засунуто ей в рот. Она не видит, как я прохожу мимо. Глажу ее по голове, говорю «привет». На полу, на одеяльце ручной вязки, спит Феликс.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я у отца, стоя на кухне, хотя прекрасно понимаю, что он имеет в виду. Когда мой отец приехал, чтобы занять мое место, и взял на себя задачу выманить Мейси из-под гостевой кровати, я не сообщила ему, почему она там оказалась и что именно вызвало у нее такое нервный срыв. Просто сказала, что она залезла под кровать и не выходит, и он приехал, сделав вид, будто со стороны Мейси имеет дело с обычным непослушанием, а не с тем, чем это было на самом деле, – страхом.

– У тебя какие-то неприятности, о которых я не знаю? – спрашивает отец, ставя пустую коробку из-под макарон на столешницу, и смотрит мне в глаза, прежде чем я успеваю быстро отвести взгляд. Я не могу встречаться взглядом с отцом. Только не сейчас.

– Ты можешь рассказать мне, Кларабель, – говорит он. – Можешь рассказать мне все как есть.

Я тут же задаюсь вопросом, что же такого Мейси сказала моему отцу, что навело его на мысль, что у меня какие-то неприятности – что у нас какие-то неприятности. Лезу в шкафчик и начинаю вытаскивать оттуда миски и тарелки – для макарон, которые мой отец готовит нам на ужин. Шкафчик древний, отреставрированный, он достался нам от бабушки и дедушки Ника. Когда его привезли, выглядел он не очень, но мы его почистили, отшлифовали, покрасили, так что шкафчик стал как новенький. Это был его второй шанс, новая жизнь.

– Нет у меня никаких неприятностей, – бормочу я, хотя, по правде говоря, сомневаюсь, что это так.

Отец пристально смотрит на меня, ожидая продолжения, и я понимаю, что моего первого ответа оказалось недостаточно. Ему нужно нечто большее, чем неохотное «нет». В руке у него деревянная ложка, и он медленно помешивает макароны.

– Что тебе рассказала Мейси? – спрашиваю я, и отец признается, что Мейси поведала ему не так уж много – в отличие от той околесицы, которую она тихо несла под кроватью, поминая какого-то «плохого человека» и вновь и вновь взывая к Нику. Вылезла она из-под кровати только благодаря обещанию попкорна и «Губки Боба», после чего Мейси, мой папа и Феликс уютно устроились в кресле в гостиной и стали смотреть телевизор. Она больше не произнесла ни слова, а отец не спрашивал, уверенный, что, если затронуть эту тему, она опять отправится прямиком под кровать.

– Какой еще плохой человек? – спрашивает он меня в упор, а я заставляю себя улыбнуться и говорю ему, что нет никакого плохого человека. Что это всего лишь игра воображения.

– Ты все еще не рассказала ей про Ника? – спрашивает он, и я качаю головой и говорю, что нет.

– Ох, Кларабель… – отзывается он. – И почему же?

Я хочу все рассказать своему отцу. Хочу рассказать ему обо всем: о ночных кошмарах Мейси, о детективе Кауфмане и о том, что Ника, вероятно, преследовали – что он был убит, что его смерть на самом деле была убийством. Хочу рассказать ему о Мелинде Грей и Кэт; хочу рассказать о Конноре. Я хочу обо всем этом рассказать своему отцу. Свернуться калачиком у него на коленях, как это делала в детстве, и признаться ему, что мне тоскливо и страшно, что я совершенно ничего не понимаю. Но вспоминаю, как Эмили отшатнулась от моего признания, как недоверчиво блеснули ее глаза, – и понимаю, что не могу этого сделать. Не знаю, что со мной будет, если мой отец тоже отвернется от меня.

– Можешь рассказать мне все как есть, – повторяет он, изо всех сил пытаясь убедить меня, но я пожимаю плечами и говорю, что рассказывать нечего.

– Ты же знаешь Мейси, – говорю я. – У нее такая театральная натура. – И выдавливаю из себя улыбку в надежде, что, может быть – только может быть, – отец мне поверит.

Быстро меняю тему.

– Она узнала меня, – говорю я отцу.

– Твоя мать? – уточняет он.

Печально киваю, понимая, что такое может никогда и не повториться.

– Она поняла, что я – Клара. Была вполне разумной, с ясной головой. Она знала, кто я.

А отец на это говорит, что рад, что у меня была возможность пережить этот момент со своей матерью. В последнее время, по его словам, их очень мало и они становятся все реже.

– Я уверен, что для нее было очень важно, чтобы ты приехала, – говорит он, но когда на лбу у него начинают собираться морщины, я спрашиваю, в чем дело. Что-то беспокоит его.

– Эти моменты просветления, – говорит мне отец, – приходят и тут же уходят. Вот она меня вроде узнаёт, а вот уже нет. Вот Иззи – это Иззи, а через секунду – уже нет. Уже трижды твоя мать пыталась вызвать полицию, потому что принимала меня за грабителя. Она опять удрала прошлой ночью, Клара, – печально продолжает он. – Я спрятал ключи от машины в кухонном ящике, но ей удалось найти их там и завести машину. Посреди ночи. Она включила задний ход, и единственное, что привлекло мое внимание, – это звук набирающего обороты двигателя. Я подоспел к ней как раз перед тем, как она успела выехать с подъездной дорожки. Она могла серьезно пораниться или еще кого-нибудь ранить. И тут еще эта кредитка… – добавляет он срывающимся голосом.

– Какая еще кредитка? – недоуменно спрашиваю я.

Отец рассказывает мне, как моя мама самостоятельно открыла кредитную карту на свое имя. «Сити МастерКард». Он никогда не узнал бы об этом, если б по почте не пришло уведомление об утечке личных данных, адресованное Луизе Фрил. Компания, выпустившая эту кредитную карту, предупреждала мою маму о вероятности взлома ее аккаунта и советовала внимательней следить за банковскими выписками на предмет подозрительных платежей. Только вот у моей матери не должно было иметься никакого собственного аккаунта. Как и в случае с кражей ключей от машины и попыткой подстричь волосы Мейси, она проделала это, потому что совершенно не отдавала себе отчета в собственных действиях.

– Как это у нее вышло? – изумляюсь я, и голос у меня срывается, поскольку я знаю, что в случае с моей матерью нет ничего невозможного. Никогда не знаешь, что она может еще сделать.

– Ролик по телевизору, – отвечает мой отец. – Звонок от спамера, реклама в журнале… – Он пожимает плечами. – Я не знаю.

И когда я думаю о том, какую личную информацию ей пришлось предоставить, чтобы оформить кредитную карту, то начинаю всерьез беспокоиться. Гадаю, что она успела оплатить при помощи этой своей новой карты и как это может отразиться на кредитной истории моих родителей.

– О пап… – говорю я, накрывая его руку своей. – Я так тебе сочувствую…

Я знаю, насколько тяжело ему было признаться мне в таких вещах, когда в голове у меня столько всего другого крутится.

– Не хочу грузить тебя всем этим, – заканчивает отец, но я говорю ему, что ничем он меня не грузит, да и никогда не грузил.

– Давай я тебе хоть чем-нибудь помогу! – умоляю я, но он, как всегда, уверяет меня, что у них с мамой всё в порядке, и говорит, что искал в интернете дополнительные технические средства для моей мамы и наткнулся на кое-какие устройства безопасности вроде отслеживающего сигнального браслета – электронной «привязи», которые позволят ему лучше управляться с ее ночными передвижениями.

– Это обязательно? – спрашиваю я, поежившись при слове «привязь», но отец потирает лоб и говорит:

– В последнее время, похоже, без этого никак.

* * *

Перед уходом мой отец упоминает, что хотел бы продать мамину машину – мол, она старая и без нее у матери меньше шансов втихаря сесть за руль.

– Нам следовало избавиться от нее уже много лет назад, – говорит он, добавив, что деньги нам всегда пригодятся – имея в виду больше меня, чем себя: отец хочет продать машину моей матери, а деньги отдать мне.

– О пап… – говорю я. – Я никак не могу…

Но он останавливает меня движением руки и уверяет, что еще как могу. Однако ему понадобится моя помощь, чтобы разместить объявление о продаже в интернете, – он спрашивает, можно ли прислать мне фотографии. Я далеко не специалист в таких областях, но в интернете ориентируюсь гораздо лучше него, и отец обещает отправить снимки мне по электронной почте, как только вернется домой.

– За сколько ставить? – спрашиваю я.

– За пять тысяч, – отвечает отец. – Это немного, – добавляет он, – но все-таки кое-что – по крайней мере, до тех пор, пока не выплатят страховку Ника.

При этих словах я резко выдыхаю, едва не признавшись отцу, что полис аннулирован и что эта страховка никогда не будет выплачена. Но все-таки не делаю этого. Прикусываю язык и молчу, зная, что сказал бы мой отец, если б узнал о том, что Ник покупал запрещенные вещества у Мелинды Грей, что он спал с Кэт, что отозвал полис страхования жизни… вообще узнал бы о двуличной жизни Ника. «Этот человек быстро опустит тебя с небес на землю», – сказал мне отец, когда почти полдюжины лет назад я с гордостью показала ему руку, на которой красовалось простое обручальное кольцо – бриллиант классической огранки «маркиз» на четырнадцатикаратном[60] белом золоте. «Подумай как следует, Кларабель… Не выходи за него. В море еще много рыбы», – сказал он тогда, но я ответила ему, что больше не хочу рыбы. Я хотела только Ника.

Отец обнимает меня и благодарит за одолжение, хотя мы оба знаем, что это он делает мне одолжение. В моих объятиях он кажется совсем худеньким и тонким, как грабли. Мой отец был когда-то марафонцем – поджарым, но крепким. Мог бежать чуть ли не целую вечность, даже не вспотев. Сейчас вид у него просто-таки изможденный, и я хочу спросить, хорошо ли он питается, хорошо ли спит, уделяет ли достаточно внимания своему собственному здоровью – или только мне и маме. У него мешки под глазами, просто натуральные мешки из-под картошки, и я гадаю про себя, когда он в последний раз был у врача. Материнским жестом касаюсь этих нескольких уцелевших прядей волос у него на его голове.

– Это самое малое, что я могу сделать, – говорю я, – за все, что ты для меня сделал.

И мы опять обнимаемся.

– Я мог бы сделать больше, – говорит отец, но я говорю, что нет, он сделал более чем достаточно, и с этими словами он поворачивается и уходит. Не дойдя и половины пути до своей машины, оставленной в конце подъездной дорожки, сообщает мне, что его спец по кондиционерам будет здесь завтра в три часа – «считай, что это подарок», – и только тогда я замечаю, что рукава его рубашки закатаны до локтей, а на руках проступили капельки пота, поскольку кондиционер у нас не работает. Жара вдруг кажется удушающей, и мне становится трудно дышать. Я никогда не говорила отцу, что у нас в доме финансовый кризис, но он все равно знает.

Он знает все.

– Я бы пришел, чтобы составить тебе компанию, пока он будет здесь. Но в этот раз не могу, Кларабель. Твоей маме тоже назначено на три. У невролога, – говорит отец, а я качаю головой и говорю, что это совсем не проблема. Я уже большая девочка. Я и сама могу со всем этим справиться.