Раньше

Эта мысль приходит мне в голову на работе, когда я перебираю медкарты пациентов в поисках той, которую моя медсестра забыла вытащить перед сегодняшним приемом. Ищу карту некоего Уильяма Грейсона, но в итоге через несколько секунд выхожу из регистратуры, сжимая в руках карту Мелинды Грей, которая стояла в металлическом ящичке бок о бок с требуемой – карты у нас хранятся в алфавитном порядке. В уголовном праве все зависит от намерения – mens rea, или, говоря обычным языком, злого умысла. У меня его нет. У меня нет намерения причинять вред Мелинде Грей. Я даже не собирался доставать ее медкарту из ящика.

И все же она у меня в руках.

Прошу Нэнси перенести прием Уильяма Грейсона на какой-нибудь другой день. Говорю ей, что неважно себя чувствую.

* * *

Дом маленький и старый, одноэтажный, в южной части города. У него большие квадратные окна спереди, обрамленные распашными ставнями, и низкая крыша, нависающая над землей, – на мой вкус, слишком уж низкая. Ландшафтный дизайн продуманный, но унылый, по периметру дом окружен самшитовой живой изгородью. На подъездной дорожке к дому стоит темный седан – черный или, может, синий, люк в крыше оставлен открытым, кожаная обивка салона впитывает изнуряющую дневную жару.

Останавливаю машину неподалеку от дома, перевожу селектор на «парк» и, сидя за рулем, изо всех сил пытаюсь выровнять дыхание.

Когда я медленно выхожу из машины и иду по асфальтированной подъездной дорожке, то твердо намерен просто попытаться вразумить ее, попробовать заставить ее понять мою позицию. Извиниться – что, как говорится на всех этих веб-сайтах, имеет первостепенное значение в случае угрозы судебного иска о профессиональной халатности. Наверное, мне следовало просто извиниться с самого начала. У меня так и не было возможности объясниться.

Так что вот с какой целью я приехал к Мелинде Грей: объясниться.

Преступный умысел в юридическом мире – это сознательное намерение причинить кому-либо вред, а у меня его нет. Мысль о чем-то подобном даже не приходит мне в голову, пока дверь не приоткрывается и я не вижу за ней ее, Мелинду Грей, которая смотрит на меня сквозь двухдюймовую щель, привалившись к двери всем своим телом – как видно, на случай, если я попытаюсь вломиться к ней силой.

И тут вдруг единственное, о чем я способен думать, – это о том, как бы причинить этой женщине телесные повреждения – женщине, которая пытается испортить мне жизнь.

– Уходите! – тявкает она сквозь щель. – Уходите – или я закричу!

Она говорит это так, как будто я уже причинил ей боль, как будто пытаюсь распахнуть подпертую ею дверь, хотя это не так. Я стою в добрых двенадцати дюймах от дверного проема, засунув руки в карманы брюк.

– Я просто хотел с вами поговорить, – говорю я. – На предмет того, не смогу ли я как-нибудь загладить свою вину перед вами, не прибегая к услугам юристов, страховых компаний и всего такого прочего. Может быть, мы сможем решить этот вопрос по-своему. – После чего почтительно поднимаю руки и добавляю: – Клянусь.

Но миз Грей не желает со мной разговаривать. Двухдюймовый зазор уменьшается вдвое, и при всех моих попытках сохранять самообладание мысок моего мокасина все-таки упирается во входную дверь, так что та не может закрыться. Она пытается толкнуть посильней, но дверь по-прежнему не закрывается, и прежде чем я успеваю понять, что происходит, мои руки тоже оказываются на двери – я с силой распахиваю ее, так что вижу хозяйку дома целиком, моя шестифутовая фигура возвышается над ней на добрый фут.

– Вы ведь вроде разумный человек, – говорю я ей. – Хороший человек…

Но она отступает от меня, и я ловлю себя на том, что подступаю ближе. Вижу на заднем плане кошку, сиамскую, которая сидит на тумбе для телевизора и наблюдает за мной. Свидетель.

– Мне есть что терять, и гораздо больше, чем вы можете себе представить, – объясняю я, пытаясь рассказать ей о своей жене, детях, своей практике. Если я все объясню, то, может быть, она поймет… Может, откажется от иска…

Но что я упускаю из виду, так это сколько Мелинда выиграет, если даст делу ход, – сотни тысяч долларов.

– Вы пытались убить меня, – говорит она, и от этого ее кроткие глаза за какую-то секунду наливаются злобой. Я начинаю видеть ее такой, какая она есть на самом деле: лгуньей и мошенницей.

– Вы не явились на повторный прием, – напоминаю я. – Вы должны были следить за признаками воспаления и позвонить, если у вас возникнут какие-либо опасения. Любые опасения, какие угодно, сказал я вам. И дал вам номер своего мобильного телефона. Сказал вам звонить в любое время. Вы не стали звонить. Вы не позвонили.

В уголках ее губ играет улыбка, когда она отвечает:

– В больнице мне сказали, что я могла умереть. Если б эта инфекция распространилась на мозг, я бы умерла.

И в этот момент я чувствую, как что-то во мне обрывается. Этого можно было избежать – всего этого можно было бы избежать, если б она следовала моим четким указаниям. Но она не последовала моим указаниям, причем намеренно – видно, сочла, что ей дико повезло, когда заметила, что во рту начинается воспаление, и решила ничего по этому поводу не предпринимать.

– Ах ты сука… – шепчу я. – Тупая ты сука…

И продвигаюсь вперед, быстро приближаясь. Мелинда пятится от открытой входной двери. Ей некуда деваться. Она в буквальном смысле прижата спиной к стене, и я едва сдерживаюсь, чтобы не цапнуть ее за горло, перекрыв доступ воздуха. Представляю, как она синеет прямо у меня на глазах, как молотит руками и ногами, хватая воздух, а глаза у нее широко раскрыты от страха. Почти ощущаю упругость ее кожи и мышц у себя под рукой, все эти жизненно важные кровеносные сосуды в области шеи – сонную артерию и яремную вену, раздувшиеся до предела, когда она втягивает воздух, пытаясь сделать вдох под напором моей руки…

И в этот момент в кармане у меня звонит телефон.

* * *

Когда я появляюсь, Клара лежит на больничной койке, одетая в светло-голубой халат и носки. Это большая отдельная палата, и врачиха, акушер-гинеколог Клары, уже занимается с ней, когда я врываюсь туда, едва переводя дух.

– Я не опоздал? – умоляюще восклицаю, с трудом выдавливая из себя слова. – Пожалуйста, скажите мне, что я еще не опоздал!

– Восемь сантиметров, – говорит женщина-врач, убирая руку, засунутую между ног Клары и накрывая их тонким, как бумага, одеялом. – Вы еще не опоздали. Теперь уже совсем скоро, – говорит она, похлопывая Клару по коленям и улыбаясь мне. – Вы готовы?

И я отвечаю, что готов, бросаясь к кровати Клары, чтобы заключить ее в объятия.

Вид у Клары измученный, но вполне боевой. Она сильная, выносливая женщина. Она способна справиться с чем угодно и, лежа на больничной койке в ожидании следующей схватки, настроена явно решительно. Моя жена готова к этому. Глажу ее по влажным волосам – она вся вспотела. На краю кровати лежит махровая салфетка, которую я смачиваю прохладной водой из раковины в ванной и прикладываю ей к голове. Подношу ей ко рту кубики льда, которые подцепляю пластиковой ложечкой из одноразового стаканчика, стоящего на подносе у нее на столе. Эти кубики уже начали таять, образуя лужицу на дне стаканчика. Схватки подкатывают каждые несколько минут, длительностью секунд по тридцать или больше, и вскоре я становлюсь рабом часов, даже раньше Клары понимая, когда начнутся следующие схватки. Она стискивает зубы и тужится, пока мы с медсестрой напоминаем ей, что нужно дышать.

– У нас так и нет имени… – выдыхает Клара в промежутке между схватками. – Мы так его и не назвали!

И в глазах у нее паника, как будто без имени наш сын может просто исчезнуть – пуф! – растаять, как дым, прямо у нас на глазах.

У меня нет никакой веской причины, почему мы до сих пор этого не сделали. У нас было целых девять месяцев, чтобы определиться. Наверное, нам просто нужно увидеть его, и тогда мы сразу все поймем, рационально рассуждаю я, и внезапно меня переполняет чувство нетерпения и предвкушения оттого, что скоро мой сынишка появится на свет. Я преисполнен гордости. Скоро я представлю своего ребенка всему миру… Мысленно рисую себе Клару, Мейси, своего новорожденного сынишку и самого себя, прижавшихся друг к другу на больничной койке Клары. И в этот момент все остальное исчезает без следа: моя практика и Коннор, Кэт и Мелинда Грей, этот чертов иск о врачебной халатности… Из-за двери доносятся мужские голоса – судя по всему, новоиспеченный отец и новоиспеченный дед шатаются по коридору, обсуждая какую-то игру. Я пытаюсь не обращать внимания на их разговор, сосредоточиться на Кларе и только на Кларе, но все равно их слышу.

Речь идет про баскетбол. Серию НБА. «Голден Стейт Уорриорз» вырвались в лидеры, и я испытываю огромное облегчение, когда слышу эти слова, зная, что где-то там, на банковском счете, том недавно открытом мной счете посмертной выплаты, есть деньги. Деньги, которые ждут меня.

Когда у Клары начинаются очередные схватки, у меня уже такое чувство, будто тяжесть всего мира свалилась у меня с плеч, и впервые за долгое время кажется, что все будет хорошо. Что абсолютно все будет хорошо.

Она вскрикивает от боли, а я крепко обнимаю ее и говорю ей, что она справится.

– Ты самая сильная женщина из всех, кого я знаю, – шепчу я ей на ухо, и это чистейшая правда. Клара – настоящий боец. Если кто-то в мире и способен с чем-то таким справиться, так это Клара. Все ее тело блестит от пота, тоненькое одеялко свалилось с ног на кафельный пол. Когда схватки проходят, она тяжело переводит дыхание, грудная клетка у нее расширяется и сжимается с каждым судорожным глотком воздуха. Она кладет голову мне на плечо, и я глажу ее по волосам.

– Чарльз… – шепчет мне Клара, хватая ртом воздух. – Давай назовем его Чарльз, – говорит она. Это уступка. Это имя моего отца и мое второе имя. Но я не позволяю Кларе поддаться страху.

– Нет, – говорю я ей, опускаясь на колени, чтобы видеть ее глаза в глаза, и пол впивается мне в колени так, что они скоро начинают гореть. Щеки у Клары пылают, румянец распространяется от лица к подбородку и шее. Ее глаза, всегда такие уверенные, полны страха, сомнений и усталости. Я держу ее руку в своей, прижимаю к сердцу и говорю ей: – Мы поймем, когда увидим его. Как только мы его увидим, то сразу поймем!

И в моем голосе звучит такая убежденность, что она кивает головой, поверив мне.

– Прости… – говорит она, имея в виду нашу ссору этим утром – из-за кофе и покраски спальни. Совершенно дурацкую ссору. Из-за того, что не стоит и выеденного яйца. Я тоже прошу у нее прощения.

– Это было глупо, – говорю я, и она соглашается:

– Очень глупо!

И наши губы соприкасаются, на какое-то время стирая этот момент из нашей памяти.

Врачиха опять возвращается, чтобы проверить Клару. На сей раз раскрытие уже девять сантиметров, сглаживание – все сто процентов.

– Мы на финишной прямой, – говорит она Кларе. – Скоро начнем тужиться. – И опять уходит.

Кларе хочется пить, но дозволены лишь кубики льда – довольно жалкий утешительный приз, когда буквально умираешь от жажды. Скармливаю ей остатки из пластикового стаканчика и говорю, что сейчас вернусь – пойду принесу еще. Но Клара цепляется за меня, умоляет не уходить.

– Кухня прямо напротив, одна нога здесь, другая там! – убеждаю я ее, но Клара крепко держит меня за руку и умоляет:

– Не оставляй меня одну! Пожалуйста, не оставляй меня! – И я таю, словно снежный сугроб в теплый весенний день. Как будто меня заколдовали. За всю свою жизнь я никого не любил так сильно, как Клару. Опять падаю на колени, вновь и вновь давая клятвы, что не уйду.

– Я здесь, – твержу я. – Я здесь. Я никуда не денусь. И никогда не оставлю тебя одну, – говорю я, когда медсестра забирает стаканчик у меня из рук.

Глажу Клару по волосам, когда начинаются очередные схватки; ее ногти с силой впиваются мне в кожу, оставляя вдавленные следы. Но я не обращаю на это внимания. Что бы я только ни отдал, чтобы сделать это за нее – самому родить нашего ребенка, унять эту боль!

– Если и есть кто-то во всем мире, кто может это сделать, Клара, то это только ты, – вновь шепчу я ей на ухо, когда она вскрикивает во время очередных схваток. – Дыши, Клара! – напоминаю я ей. – Просто дыши.

* * *

В палату в сопровождении своего дедушки входит Мейси, держа в руке листок плотной бумаги. Входит медленно, не спеша, не сводя глаз с недавнего пополнения в семействе – сморщенного существа, которое лежит на груди у матери в голубом одеяльце.

– Что это там у тебя? – спрашиваю я у Мейси, протягивая руку, чтобы обнять ее и поцеловать в лоб.

– Я нарисовала картинку! – объявляет она, показывая мне свой рисунок. – Это наша семья!

Опустив взгляд, вижу, что на ее рисунке наша семья состоит из четырех человек – плюс, естественно, Харриет.

– Кто это? – спрашиваю я, указывая по очереди на каждую из фигурок. «Папа», «мама», «я», объясняет Мейси, но когда я добираюсь до карманного размера фигурки в руке у Клары, размером не больше мышонка, если судить по масштабу рисунка Мейси, она говорит мне, что это Феликс. Крошечный Феликс, у которого, как у жука, тело состоит из трех частей и, пожалуй, имеется несколько лишних ног. Стоящие дыбом волосины у него на голове намного превосходят мои количеством.

– Феликс? – переспрашиваю я, когда мы с Кларой одновременно поднимаем глаза и встречаемся взглядом с Мейси.

– Кто такой Феликс? – спрашивает Клара.

– Вот Феликс! – уверенно говорит она, указывая зеленым мелком на ребенка у нее на руках, как будто все это время, пока мы с Кларой чесали репу, перебрасываясь разными вариантами, она знала, что ее братика зовут Феликс.

– Как Феликс из балета, – говорит Мейси, и мы с Кларой одновременно издаем протяжное «о-о-о…». Феликс из балета… Единственный мальчик во всем ее классе, в черных обтягивающих лосинах и белых футболках. Любовь всей жизни моей четырехлетней дочери.

Слышу, как Клара повторяет это слово, как попугай.

– Феликс, – произносит она со все возрастающей интонацией – не такой, что всегда следовала за моими предложениями имен: твердое, категоричное «нет». Поворачиваюсь к Кларе и вижу, что она протянула руку к рисунку Мейси, словно чтобы проверить, действительно ли мышеподобная фигурка на ладони ее нарисованной руки – это тот самый младенец, который сейчас беззвучно спит у нее на груди. На губах у нее появляется сдержанная улыбка, когда я опускаю Мейси на пол, и та неуклюже забирается на койку, чтобы присоединиться к матери и младшему братику под простынями. Клара смотрит на меня, ожидая одобрения, а я пожимаю плечами и говорю:

– Почему бы и нет?

Феликс… Это идеальное сочетание традиционного и модного, и когда я наклоняюсь поближе, чтобы посмотреть на тонкие, как паутинка, веки моего спящего малыша, то вижу, что он действительно Феликс. Он с самого начала был Феликсом.

– Феликс Чарльз, – произносит Клара, и в этот момент все и решается. – Добро пожаловать в этот мир, Феликс Чарльз Солберг!

Подсаживаюсь на кровать к Кларе, а Мейси неуклюже перебирается ко мне на колени. Клара кладет голову мне на плечо. Я кладу руку на ручку Феликса, и даже во сне он твердо толкает меня кулачком в ладонь, типа как в качестве приветствия.

– Ну здравствуй, Феликс! – говорю я в ответ, а Мейси хихикает, и звук этот кажется мне на удивление мелодичным и чистым.

«Наша семья», – думаю я и говорю себе, что это единственное, что имеет значение во всем мире. Все остальное – просто упаковочные материалы, обивка, наполнитель. Это ничего не значит.

И на какой-то короткий миг я ощущаю лишь восторг и блаженство.