Раньше

Я разваливаюсь на части.

Я не могу уснуть.

Утром я спотыкаюсь, спускаясь по лестнице, совершенно дезориентированный и нетвердо стоящий на ногах. У меня болит голова. Я словно в бреду от недосыпания и уже подумываю о том, что мне нужно что-нибудь посильнее, чтобы хватало на всю ночь, потому что если в ближайшее время я не засну, то совсем потеряю контроль над сном.

Когда я спускаюсь, Клара сидит за кухонным столиком в эркере и разговаривает по телефону. Наверняка со своим отцом – я могу сказать это по морщинкам беспокойства у нее на лице, когда она подпирает голову рукой и хмурится.

– Что такое? – спрашиваю я, когда она заканчивает разговор и кладет телефон на стол. Но у меня так сильно болит голова, что я с трудом могу смотреть, не говоря уже о том, чтобы ясно мыслить. Лучи утреннего солнца бьют в окно, словно маленькие скальпели, вонзающиеся мне в глаза. Я путаюсь в собственных ногах.

– Мой папа, – объясняет мне Клара, как будто это то, чего я еще не знаю. – Он куда-то засунул чек от арендаторов. Их арендную плату. Подписал его и оставил, чтобы депонировать, но теперь этот чек куда-то девался.

Том уже много лет сохранял за собой дом детства Клары, старый фермерский дом, который в свое время был полностью отремонтирован и сдан в аренду в качестве прибавки к пенсии Тома и Луизы. Это не слишком далеко от нашего собственного дома, за пределами городской черты, в одном из тех немногих районов, которые еще не захвачены новым строительством и гигантскими гипермаркетами. С крыльца этого фермерского дома до сих пор видны кукурузные поля, лошади, а иногда и проезжающий прямо по середине дороги трактор. Но для человека в возрасте Тома и со здоровьем Луизы содержать этот дом стало непосильным делом, и как раз поэтому по предложению Клары Том принял непростое решение сдать его в аренду и переехать в поселок для пенсионеров, где они сейчас и проживают, хотя Том терпеть не может это сообщество с его вечерами бинго[59] и викторинами для стариков. Сейчас этот фермерский дом арендует пара молодоженов, Кайл и Дон, которых я как-то раз видел, когда помогал там Тому разобраться с электрикой. Раньше он сам справлялся со всеми такими делами, но сейчас, в его возрасте, уже мало что может сделать.

– Твоя матушка постаралась? – спрашиваю я, потому что мы уже далеко не впервые слышим о том, что Луиза что-нибудь теряет. Луиза теряет великое множество разных вещей – половина из них позже находится, спрятанная во всяких странных местах, а другая половина пропадает с концами. У меня противно крутит в желудке, и я пытаюсь вспомнить, что ел вчера вечером, или же все это из-за беспокойства и нервов. Я сочувствую Тому, зная, каково это – терять деньги. Я тоже уже успел много чего потерять.

– Похоже на то, – отвечает Клара, а затем говорит мне, что планирует сегодня съездить туда, прочесать дом и посмотреть, не получится ли найти чек. Это меньшее, что она может сделать, говорит Клара, сокрушенно качая головой, и добавляет: – Мне просто их жалко. А вдруг у них проблемы с деньгами, Ник? Отец ведь никогда мне не скажет. Он слишком гордый, чтобы просить о помощи.

– Хочешь, чтобы я поговорил с ним? – спрашиваю я, но Клара мотает головой и говорит, что нет. Мы оба знаем, как Том ко мне относится. Последнее, что кому-то из нас требуется, – это чтобы я совал нос в финансы Тома. Но я все равно спрашиваю – в надежде, что Клара не ощутит себя оставленной наедине с этой проблемой.

А потом, поднявшись из-за кухонного столика, она меняет тему и сообщает мне, что наняла кого-то, чтобы покрасить детскую. Они придут сегодня. К тому времени, как я вернусь домой, детская будет серой. Предполагается, что это меня порадует, но вместо этого мне кажется, будто из комнаты выкачали весь воздух, и я срываюсь.

– Я же говорил тебе, что сам этим займусь! – бросаю я ей более сердито, чем хотелось бы, и она отвечает:

– Ребенок уже на подходе, Ник. Мы больше не можем ждать.

Ребенок и вправду скоро появится на свет. Я вижу это по Кларе, по тому, как безымянный пока что малыш двигается у нее внутри, опустившись в область таза, что для нее заметно больнее. При ходьбе она переваливается – головка ребенка втиснута ей куда-то в промежность. Его тяжесть ощутима даже для меня. Я чувствую ее опосредованно, через волочащуюся походку Клары.

– Ты хоть представляешь, во сколько обойдутся профессиональные маляры? – продолжаю я, повышая голос, когда подхожу к кофеварке и инстинктивно тянусь за молотым кофе с высоким содержанием кофеина.

– У нас ведь есть деньги, – с полной уверенностью отзывается она. – Непохоже, чтобы у нас не было на это денег. – А затем: – Я думала, мы с тобой не употребляем кофеин.

Клара произносит эти слова, стоя передо мной в ночной рубашке, – ее живот настолько торчит вперед, насколько это возможно. Вид у нее усталый, рука прижата к пояснице, как будто она больше не в силах нести в себе этот груз. Сквозь туго натянутую ночную рубашку я замечаю, как наш малыш тычется ей в живот ручками и ножками, чтобы выбраться наружу, словно тот Чужой из фильма. Он уже готов к этому. Смотрю на пачку с молотым кофе у себя в руке. «Темная обжарка», написано на нем, не «декаф».

– Ты все это время употреблял кофеин? – спрашивает Клара, и я чуть не смеюсь над бессмысленностью этого вопроса: у меня образовался незаконнорожденный сын, моя практика в полном упадке, на меня подали в суд, я чуть не сбил соседского мальчишку, а Клару заботит, не употребляю ли я кофеин! Но я его даже не нюхал. При всех моих неправильных поступках это единственное, что я сделал правильно. Я остался верен нашей клятве. Я не употреблял кофеин.

И тогда я и вправду смеюсь, этим странным маниакальным смехом, что совсем на меня не похоже, – да так, что даже роняю пакет на пол, отчего он лопается и молотый кофе рассыпается по всей кухне.

– Да что это на тебя нашло? – спрашивает Клара, и на лице у нее отражаются беспокойство и отвращение.

– На меня? – возмущаюсь я. – На меня?! Это на тебя что нашло? – вопрошаю я, используя такого рода защитную тактику, чтобы обернуть разговор в свою пользу. – Я же говорил тебе, что покрашу спальню! Какого черта ты нанимаешь кого-то другого сделать то, с чем явно справлюсь я сам?

Раздраженно срываю совок и метелку со стенки шкафчика под раковиной и опускаюсь на четвереньки, чтобы убрать за собой.

– Не будь таким дерьмом, Ник! – рычит Клара, удерживая Харриет, когда та пытается добраться до молотого кофе и слизать его с пола, как она слизывает все остальное.

– О, так я веду себя как дерьмо? – отзываюсь я. – Так это я веду себя как дерьмо?

– Да, Ник! Ты ведешь себя как последнее дерьмо! – заявляет Клара, прежде чем забрать Харриет и выйти из кухни.

Я пытаюсь последовать за ней, дотянуться до нее, но лишь чувствую, как ткань ее ночной рубашки выскальзывает из моих рук и она исчезает.