В восемь утра слышу звонок в дверь и, естественно, ожидаю цветов и бедолагу-курьера, который оставил свой фургон с работающим мотором на улице и готов встретить меня, облаченную в пижаму, уже в четвертый раз на этой неделе.

Но это не доставка цветов.

На моем крыльце стоит Эмили, одетая в черные шорты для бега и флисовое худи на молнии, явно слишком плотное для такого дня, как сегодня. На ногах у нее пара дорогих беговых кроссовок, и она пританцовывает на месте, разминаясь перед пробежкой; волосы у нее собраны сзади в свободный хвост, и выбившиеся из него пряди падают на лицо. Всего-то восемь утра, а жара и влажность уже спешат мне навстречу, смешиваясь с воздухом внутри, который и без того как в печке. Заслышав звонок в дверь, по лестнице сбегает Мейси, преследуемая по пятам голодной Харриет, – ее мокрые от пота волосенки прилипли ко лбу.

– Может, пойдешь пока включишь телевизор? – предлагаю я ей, и она сонно кивает.

Мы с Эмили выходим на улицу, и я осторожно прикрываю за собой дверь. Этим утром сияет солнце, ослепительно-яркое, и я проклинаю его за дерзость – как оно смеет показывать свой лик после всего, что натворило? Это солнце виновато в смерти Ника!

А может, и нет…

Первое, что я вижу, – это красные отметины, словно выжженные на коже у Эмили, которые виднеются над воротником худи, из рук вон плохо их скрывающего. В конце концов, в этом и заключается его назначение – не согревать Эмили в этот жаркий день, а скрывать красные пятна, когда она опрометчиво поддергивает молнию, чтобы убедиться, что та застегнута до самого конца – но, как назло, недостаточно высоко. Там виднеются синяки, небольшие, но хорошо заметные невооруженным глазом; кожа обесцвечена из-за кровоизлияний в тех местах, где пальцы ее мужа давили на трахею, перекрывая доступ кислорода и заставляя ее хватать ртом воздух. Она опять поддергивает худи повыше, всячески пытаясь скрыть синяки, но сделанного уже не исправишь. Слишком поздно, я уже все увидела. Флиска на два дюйма короче, чем нужно, и у нас с Эмили уже был подобный разговор, когда она обмолвилась, что во время близости Тео время от времени душит ее, пока она не начинает чувствовать покалывание во всем теле и непреодолимое головокружение – в сочетании со всепоглощающим страхом близкой смерти. И тогда он отпускает ее. Все это якобы проделывается для удовольствия, для нее и для него, хоть и доставляет кайф только одному из них.

Эмили призналась мне в этом уже давным-давно, где-то с год назад или даже больше, однажды днем, когда Тео был в очередной командировке – в то время в Цинциннати, – а мы с ней сидели вместе у нее на заднем дворе и смотрели, как наши дети играют в прятки. Водил Тедди, и он быстро и неуклюже побежал за Мейси, которая недостаточно проворно спряталась за ближайшим деревом, сочтя его достаточно надежным укрытием. В тот день, который мало чем отличался от нынешнего – жаркий и солнечный, – мы с Эмили пили что-то прохладительное, приготовленное ею из персикового и ананасового соков, сдобренных изрядной дозой мускатного вина. Я тогда призналась в каких-то совершенно тривиальных недостатках Ника, рассказав, как он разбрасывает повсюду свои спортивные туфли и использованные предметы одежды, как он почему-то не мог найти корзину для белья в нашей ванной, – и Эмили ответила мне тем, что у Тео фетиш под названием асфиксиофилия – слово, которое ей пришлось объяснять мне, потому что я и представить себе не могла, что нечто такое может существовать в природе. Мне это казалось чем-то первобытным, жестоким и языческим – чем-то таким, чем могли бы развлекаться древние викинги, когда не грабили чужие земли. Нечто подобное могло практиковаться на некоторых домашних вечеринках в старших классах, пока родителей нет дома, – безбашенные подростки, понятия не имеющие о хрупкости и святости жизни, напиваются и участвуют в безумных сексуальных игрищах, как будто они бессмертны, – однако это не то, чего можно ожидать от добропорядочных обывателей из среднего класса, пока их дети крепко спят в своей комнате за соседней дверью.

В тот день я впервые и увидела синяки кораллового цвета, оставленные возбужденными руками Тео, и по глазам Эмили поняла, что она напугана. Потом, вернувшись домой, я несколько дней пыталась представить, как Тео едва не убивает ее, а затем воскрешает из мертвых. Раз за разом. Ради удовольствия и забавы, а также ради кое-чего еще, как я предположила. Доминирования и контроля.

– А я думала, Тео в отъезде… – говорю я, стоя на крыльце рядом с Эмили. – В Массачусетсе, на автосалоне.

Она кивает и говорит:

– Так и есть. Был. Вернулся домой вчера вечером, пораньше. Хотя должен был появиться только завтра днем. Это не то, что ты думаешь, – быстро произносит она, как будто одно было причиной, а другое – следствием.

Затем руки ее взлетают к шее, и она прогоняет мне какую-то пургу: мол, потеряла равновесие, полетела вниз по лестнице в подвал, а Тео пытался смягчить падение. Она знает, как я отношусь к этому их обычаю, к этой странной традиции. «Тебе надо уходить от него, если он тебя пугает», – говорила я Эмили не раз и не два, и каждый раз она смотрела на меня с отчаянием и говорила, что никогда не сможет содержать себя без Тео и что Тео может отобрать у нее Тедди. Эмили много лет проработала детской медсестрой, но оставила эту должность, выйдя замуж за Тео, и вскоре у нее истек срок действия лицензии медсестры. Она больше не могла практиковать в качестве младшего медицинского работника.

Однажды я сказала ей, что если она не бросит его, то я вызову полицию.

Эмили раскусила мой блеф.

– Мне еще повезло, что я ничего не сломала, – говорит сейчас она, и я делаю вид, будто этот ее миф о падении по лестнице в подвал меня вполне устраивает.

– И вправду повезло, – говорю я, после чего наступает тишина.

Но Эмили пришла не для того, чтобы поговорить о Тео, а чтобы узнать, всё ли со мной в порядке, потому что в последний раз, когда она меня видела, я стояла в дверях ее дома и рыдала, а Мейси и Тедди наблюдали за происходящим в своих костюмах фокусников.

– Мне очень не понравилось, когда ты вот так взяла и ушла, – говорит она.

В тот же миг до меня доходит, что Ник мертв, что я вдова и что Мейси и Феликс всего в шаге от того, чтобы стать круглыми сиротами.

Кошмары Мейси наполняют мой разум: образ этого таинственного «плохого человека», предположение, что Ник не стал жертвой несчастного случая, а был убит – целенаправленно, со злым умыслом… Но теперь я начинаю думать, что Мейси ошибалась, что Ник и сам был этим плохим человеком: злоупотреблял запрещенными средствами, изменял мне, воровал деньги у моего отца, подумывал о самоубийстве… Как заявляет полиция, Ник сам виноват в своей смерти, хотя даже они не знают, каким образом. В голове у меня вновь и вновь звучат слова детектива Кауфмана, которые подстрекают и мучают меня. «Знаете, что, по-моему, там произошло? Я думаю, что ваш муж ехал слишком быстро и вошел в поворот на слишком большой скорости. Сочувствую вашей утрате», – говорит он, сидя напротив меня и смеясь отвратительным смехом, так что я больше не уверена, что реально, а что нет, что произошло, а чего не происходило. Все, что я знаю, – это что не спала почти две недели и что задавлена печалью, бессонницей и непреодолимым чувством усталости. Все тело у меня болит – физически, морально, эмоционально, – и единственное, чего мне сейчас хочется, – это заползти под одеяло и умереть.

И я внезапно начинаю плакать.

– Что такое, Клара? – спрашивает Эмили. – Что случилось?

Она берет меня за руки, и хотя что-то во мне толкает меня отстраниться и запереться в своем доме в полном одиночестве, я этого не делаю. Приваливаюсь к Эмили и выкладываю ей все, что знаю о той аварии: о том, что, возможно – всего лишь возможно, – это был вовсе не несчастный случай. Рассказываю ей о снах Мейси и о черном автомобиле «Шевроле». Рассказываю о своей встрече с детективом Кауфманом, признавшись, что в тот день ни за какими бананами не ездила, а отправилась прямиком в отдел полиции. Это такое облегчение – произносить эти слова вслух перед кем-то, кто готов слушать! Это как будто избавиться от последствий переедания – есть в этом что-то освобождающее, очистительное, так что, возможно, после этого грандиозного признания я смогу опять влезть в свои узкие джинсы и принять реальность, которая стала моей жизнью. Я рассказываю ей про Коннора, рассказываю про Кэт. Вот только не признаю́сь Эмили ни касательно краж, ни всего прочего, поскольку стою здесь, высокомерно и снисходительно посматривая на синяки, которые Тео оставил у нее на коже своими руками. Эмили сочла бы меня ханжой. Лицемеркой. Ник превратил меня в лицемерку.

Я ожидаю, что Эмили проявит сочувствие и скажет мне, насколько все это ужасно, насколько ей жаль, что все это происходит со мной. Я ищу не жалости, вовсе нет – скорее кого-то, кто выслушает меня, кого-то постарше четырех лет, чтобы разделить со мной этот секрет. Кого-то, кто будет смотреть на меня с пониманием и состраданием, а не так, как смотрел тогда на меня детектив, услышав мою невероятную версию, что Ника убили. Я хочу, чтобы Эмили помогла мне разложить улики по полочкам. Мне нужно, чтобы она сказала мне, что я ошибаюсь насчет Кэт, что в ее отношениях с Ником не было ничего непристойного, что они были просто друзьями – такими же, как мы с Эмили. Я хочу, чтобы она, Эмили, которая стоит передо мной, с ее большими недоверчивыми глазами и отпечатками грубых пальцев мужа на шее, заверила меня, что Ник больше всех любил меня. А не Кэт.

Но Эмили лишь отпускает мои руки.

– Ты же знаешь, что это не может быть так, – говорит она мне чуть ли не обиженно, как будто это она сама и убила Ника. Голос у нее дрожит, а взгляд мечется между ее домом и мной, так что кажется, будто стоит мне моргнуть, как она тут же ударится в бегство. Чуть дальше виднеется ее тихий викторианский дом в стиле королевы Анны, с задернутыми шторами. В восемь утра Тедди наверняка еще спит, завернувшись в простыни, пока Тео собирается на работу.

– И почему же? – спрашиваю я, удивляясь, почему это не может быть так. Ну конечно же может! Голос у меня тоже дрожит, но на сей раз от раздражения.

– Так решила полиция, – растолковывает мне Эмили, как будто полиция – это какое-то всезнающее божество, как будто она никогда не совершает ошибок. – Они сказали, что это был несчастный случай.

– Они просто многого не знают, – заверяю я ее.

– Так ты ставишь четырехлетнего ребенка выше целого отдела полиции? – возражает она.

При этих словах мне хочется взъяриться: по многим причинам сразу, но в основном потому, что это так не похоже на Эмили – иметь собственную позицию хоть по каким-то вопросам, на скромную Эмили, которая никогда не хочет мутить воду, которая всегда стремится утешить людей и сделать их счастливыми. Но сейчас я далеко не счастлива; меня очень огорчает то, как она стоит передо мной и подвергает сомнению как мое право на собственное мнение, так и такое же право Мейси – ничтоже сумняшеся и только что солгав мне в лицо касательно синяков у себя на шее.

У меня возникает какое-то смутное чувство. Чисто интуитивное. Что-то тут не так. Похоже, что Эмили прикрывает себя или кого-то другого, и я опять сразу же вспоминаю слова Мейси про плохого человека. Может, Ник не совершал самоубийство – может, его и вправду убили? Эти слова рикошетом мечутся у меня в голове – убийство, самоубийство, убийство, самоубийство, – словно теннисный мячик, летающий туда-сюда над сеткой, и всякий раз, когда я думаю, будто во всем разобралась, кто-то опять бьет по нему наотмашь, заставляя мои мысли, а вместе с ними и здравый рассудок отлететь назад на прежнее место.

Эмили видит мой гнев, он очевиден. Лицо у нее смягчается; она подступает на шаг ближе ко мне и произносит спокойным голосом, опять протягивая мне руку:

– Клара, я просто не хочу, чтобы ты вводила себя в заблуждение.

Она мягко успокаивает меня, а затем упоминает про стадии горя, когда размышляет вслух о том, что я застряла где-то между первой и второй – отрицанием и гневом:

– Это такой защитный механизм. Всё в порядке, Клара, это совершенно нормально…

Я поспешно отдергиваю руку – не хочу, чтобы меня анализировали.

– Я волнуюсь за тебя, вот и всё, – говорит мне Эмили, стараясь, чтобы это прозвучало извиняющимся тоном, – и, возможно, ничуть не притворяется; но я все равно не хочу, чтобы меня утешали. Я хочу, чтобы меня выслушали.

– Ты уже сказала Мейси? – спрашивает у меня Эмили.

Она имеет в виду про Ника – сказала ли я Мейси, что ее отца нет в живых. Я не отвечаю – по крайней мере, не спешу с ответом, поскольку знаю, что мой ответ лишь подтвердит ее теорию о том, что я сейчас в стадии отрицания: плету всякие небылицы, чтобы смягчить свою потерю.

Это не имеет значения.

На противоположной стороне улицы, через два дома от нас, открывается дверь гаража Эмили, и появляется Тео – за задним крылом какого-то шикарного спортивного автомобиля: чего-то красного, хотя что это конкретно за машина, мне отсюда не видно. Через плечо у него перекинута рабочая сумка, а в руках он держит пару кожаных водительских перчаток. «Для лучшего сцепления», – как-то сказал мне Ник, когда я спросила, какого черта этот тип всегда надевает перчатки за рулем. Но я почти уверена, что Тео напяливает водительские перчатки только потому, что по собственным нелепым представлениям выглядит в них круто. Работая в каком-то автомобильном журнале – «Кар энд драйвер», «Роуд энд трэк» или каком-то еще в этом роде, – Тео почти каждую неделю берет ненадолго новую машину, чтобы написать тестовый отчет. Эмили рассказала мне, что, когда они познакомились, он был автомобильным дилером и пописывал такие вот отчеты, пытаясь отточить свое мастерство. У него было диплом журналиста и сверхъестественная способность уговаривать покупателей приобретать практически все, к чему у тех не лежала душа или что им просто не требовалось, – подержанный «Кэдди», когда они хотели минивэн, или минивэн, когда им был нужен седан, – и все это без всякой харизмы и очарования, а скорее с помощью тактики запугивания и принуждения, примерно так же, как, я уверена, он убедил Эмили выйти за него замуж. Тео, безусловно, красив, у него улыбка, способная свернуть горы, но я думаю, что совсем не эта улыбка заставила Эмили сказать «да». Собственная машина Тео уже дышит на ладан – что-то такое псевдоспортивное, что он прячет в гараже на три машины, пока катается на той, которую ему доверили на этой неделе.

Солнце отражается от вишнево-красной дверцы, когда он открывает ее, и его взгляд направлен на нас с Эмили. Тео подзывает жену, напяливая на голову плоскую кепку, и она убегает. Просто не могу оторвать от них взгляд, как он отчитывает ее в конце подъездной дорожки – она в своем потрепанном спортивном костюме, а он в кепке и перчатках. В кепке и перчатках… «Возможно ли такое?» – гадаю я. Мог ли Тео быть тем мужчиной в шапке и перчатках, который наблюдал за нами с Мейси из-за окна нашего дома? Это был Тео, а не Коннор? Я все неправильно поняла?

Эмили лишь ежится, пока Тео втихаря унижает ее – слишком уж раннее утро, чтобы орать. Если б Ник находился здесь, он явно захотел бы вмешаться. Ник, который ненавидел Тео так же сильно, как Тео ненавидел Ника. Но Ника здесь нет, и поэтому я могу лишь наблюдать не двигаясь, словно влипнув ногами в асфальт.

Потом я вижу, как Тео холодно целует Эмили в щеку, прежде чем сесть в шикарную красную машину и уехать, оставив ее одну на подъездной дорожке. Когда он проезжает мимо, бросив на меня взгляд голодного ястреба, я прикидываю, на каких машинах ездил Тео последние несколько недель.

Какова вероятность того, что среди них был черный «Шевроле»?