Раньше

Все одновременно идет наперекосяк.

Приходит официальная жалоба по поводу врачебной халатности от Мелинды Грей, доставленная каким-то мужчиной, который силой вталкивает ее мне в руку и сообщает, что я обслужен[53]. Когда он это проделывает, рядом никого нет, но мне кажется, что все это видят. Мне кажется, что все об этом знают, хотя на самом деле знаю только я. У меня потеют ладони, а рот словно набит ватой. Я беру жалобу в руки и почему-то благодарю человека, который вручил ее мне.

Прячусь с ноутбуком в своем кабинете и принимаюсь обшаривать интернет, пытаясь изучить, какими последствиями подобные иски чреваты для врачей в целом и дантистов в частности – финансовыми и прочими. Последствия сплошь отрицательные, что меня ничуть не удивляет, поскольку я уже испытываю на себе их все до единого. Врачи, на которых подавали в суд за халатность, чаще прибегают к суициду – вот и мне подобные мыслишки все чаще проникают в голову. У стоматологов и без того один из самых высоких уровней самоубийств среди всех профессий, за что надо сказать спасибо высокому уровню ответственности и чрезвычайно конкурентному характеру работы. Кому, как не мне, это знать – пережившему все это на собственном опыте…

Легкий доступ к лекарствам тоже не стоит сбрасывать со счетов – в моем офисе в запертом шкафчике хранятся самые разнообразные фармацевтические препараты, которые могут лишить меня жизни, если я того захочу.

Но судебный иск с обвинениями в профессиональной халатности еще более ухудшает ситуацию. Некогда любимая работа теряет всякую привлекательность, перестает дарить радость. Наваливается депрессия. Многие мои коллеги уходят из профессии. Остальные тоже теряют способность работать как прежде, отделенные от своих пациентов стеной недоверия. А еще ведь есть финансовые последствия, потеря репутации…

Скоро, я думаю, все это будет про меня. Депрессивного и суицидального, потерявшего всякое удовольствие от профессии, которую когда-то любил.

Звоню адвокату, и тот начинает обычный в таких случаях процесс досудебного раскрытия материалов сторон, хотя, как говорит мне адвокат, мы не станем доводить дело до суда, потому что на таких процессах, как известно, присуждают до миллиона долларов по оправданным искам о профессиональной халатности, в то время как внесудебное урегулирование обычно обходится дешевле. У меня есть страховка на случай подобного иска – с покрытием до миллиона долларов, хотя она не покрывает расходы на оплату услуг адвокатов и потерю пациентов, пока я пытаюсь спасти свою репутацию и свою практику. Вдобавок выплачивать компенсацию или нет, будет решать страховая компания. Если жюри присудит миз Грей компенсацию больше миллиона или если требование о выплате компенсации в рамках мирового соглашения превысит эту сумму и я буду признан виновным, разницу оплачивать мне, из собственного кармана.

А еще есть тот факт, что мои взносы по такой страховке вырастут до небес, пока я не смогу больше оставаться на плаву. Пятнадцатое число все ближе, а это значит, что скоро платить за аренду помещения. Денег для этого у меня по-прежнему нет, и время на исходе. Сейчас мне нужно принимать быстрые решения, пытаясь по-легкому срубить бабла, поэтому в сегодняшнем финальном матче ставлю по максимуму на «Уорриорз», хотя ситуация у них сейчас – пан или пропал, два выигрыша против одного проигрыша. Решаю, что это правильно, поскольку и сам в таком же положении.

Еще больше пациентов исчезают в никуда – наверняка подхваченные призовым ветром, говорю я себе, изо всех сил стараясь не принимать это на личный счет. Все дело в этом гриле, а не во мне. Хотя, возможно, все-таки и во мне.

Каждый день в интернете появляется очередная плохая оценка, и я пытаюсь убедить себя, что Мелинда Грей и Коннор не находятся в сговоре с целью разрушить мою жизнь. Я звоню Коннору один раз, два, три раза в неделю, чтобы попытаться все обсудить, но он не отвечает на звонки. Наши сотрудницы, похоже, всерьез расстроены тем, что душка Доктор К. ушел. Они не говорят мне об этом напрямую, но я слышу, как они обсуждают это, когда думают, что меня нет рядом. Мы никогда не упоминаем о сцене, которую они наблюдали в коридоре, – о том, как я угрожал вызвать полицию, если Коннор не уберется. Но мы всё еще думаем об этом, особенно я. Я слышу, как они общаются с клиентами по телефону. «Нет, мне очень жаль, – говорит кто-нибудь из них пациенту, который хочет записаться на прием, – но доктор Добни больше у нас не работает. Хотя могу записать вас к доктору Солбергу, если хотите», после чего разговор неизбежно затихает, пока пациент решает, достаточно ли я хорош для него. Коннор всегда был самым обаятельным из нас двоих, более остроумным и общительным. Дети просто обожали его – он превращал осмотр у стоматолога в развлечение. В отличие от меня. Иногда такие пациенты все-таки записываются ко мне на прием, но в других случаях я слышу, как Нэнси или Стейси объясняют, что они не знают, где сейчас Доктор К. и по-прежнему ли он принимает пациентов. В его контракте нет ничего, что мешало бы ему переманивать моих пациентов, хотя не то чтобы я стал винить его, если б он попытался.

По ночам мне становится все трудней и трудней заснуть, отдыху препятствуют мысли, которыми полна голова, а также поддерживающая подушка Клары, которая лежит между нами, словно какой-то третий супруг. В итоге половину ночей я провожу на диване в гостиной или на полу. Мое единственное спасение: две таблетки лекарства от бессонницы перед сном, которые я тайком проглатываю, запивая глотком воды из-под крана в ванной, помогают мне заснуть. Я беру эти таблетки на работе перед уходом, не утруждая себя записью в журнале учета. Поскольку в эти дни я единственный, кто раздает лекарства, никто не узнает о нехватке. Это истинная палочка-выручалочка для многих моих пациентов, страдающих фобиями, которая заставляет их забывать о том, что происходит в стоматологическом кресле, и в то же время позволяет сохранять бдительность к моменту возвращения домой, хотя кому-то другому всегда приходится отвозить их туда. Им никогда не разрешают самим садиться за руль.

Эти маленькие пилюльки здорово меня успокаивают, хотя и лишь на короткое время, вызывая нечто вроде амнезии – временной промежуток между одиннадцатью и двумя часами растворяется в воздухе, так что, когда я просыпаюсь посреди ночи от мучительных криков Клары оттого, что у нее опять свело ногу, легко прихожу в себя, чтобы помассировать ее. А потом, когда боль проходит и я наблюдаю, как она вновь проваливается в сон, мои пальцы украдкой скользят по ее спине, обхватывают ее набухший живот и просовываются между бедер – в надежде, что она повернется ко мне, отвлекая мое внимание от мыслей о просроченных платежах и профессиональных проступках, которыми забита моя голова. «Я так устала…» – бормочет Клара, ускользая вбок и обхватывая ногами подушку, а не меня. «В другой раз, Ник», – мурлычет она в наволочку и засыпает, ровно дыша и умиротворяюще посапывая.

А я, оставшись наедине со своими мыслями, проглатываю еще две таблетки, чтобы прогнать эти мысли прочь.

* * *

Как-то утром несколько дней спустя я получаю сообщение от Клары, когда нахожусь в своем врачебном кабинете и руки у меня засунуты глубоко в рот пациенту. «Раскрытие 2 см, сглаживание 40 %», – сообщает она, и только тогда я вспоминаю о сегодняшней встрече с акушером-гинекологом. Я сказал ей, что тоже постараюсь подъехать, но у меня ничего не вышло.

«Почти что финиш», – набираю ответ после окончания приема. Скоро я стану отцом. Опять. Хотя и пришибленный внезапным чувством вины, поскольку вижу, что мир, в который вскоре явится мой ребенок, явно не на высоте.

У меня осталось не так много времени, чтобы все исправить.

А потом, ближе к вечеру, звонит мой сотовый, и я отвечаю на звонок, ожидая, что это Клара, но вместо этого с удивлением слышу мелодичный голос на другом конце провода.

– Ник, – слышится из телефона, – это я. Кэт.

Сердце у меня возбужденно подпрыгивает и проваливается куда-то в бездну. Я-то надеялся, что больше никогда уже не услышу о Кэт, и внезапно появляется чувство, будто я плыву против течения, все глубже закапываюсь в какую-то длинную темную нору. Дело не в Кэт, но в данный момент мне совсем ни к чему дополнительные сложности в моей жизни.

– Привет, Кэт, – отвечаю я.

Тут голос у нее срывается, и она восклицает:

– Мне нужно срочно с тобой повидаться, Ник!

Я понимаю, что попал в затруднительное положение, поскольку уже дважды виделся с Кэт, но ничего не сказал Кларе. Пытаюсь оттянуть это, сказать ей, что завален работой, что у меня нет времени. Но Кэт, так странно похожая на ту восемнадцатилетнюю Кэт, начинает плакать.

– Ну пожалуйста! – умоляет она по телефону, и ее слова с трудом слышны сквозь слезы. – Всего на несколько минут, Ник! Это то, что я должна была сказать еще раньше!

И я соглашаюсь. Просто чтобы она перестала плакать. Говорю ей, что мы можем встретиться и быстренько пропустить по стаканчику, но потом мне будет нужно бежать. Мы договариваемся встретиться в маленьком баре в конце квартала – как только я закончу со своим последним пациентом, и сразу после того, как наношу силант[54] на зубы семилетней девчонки, спешу уйти. Я не хочу, чтобы Клара сидела дома и гадала, где я. С парковки отправляю ей сообщение, что скоро буду дома. Пишу, что буду где-то через часок, и спешу на условленную встречу с Кэт, желая и надеясь, что смогу проснуться от этого своего кошмара, что все это окажется всего лишь сном. Плохим сном, но все же сном. Хочется хоть как-то забыть о плачевном состоянии моих финансов, вражде с Коннором и судебном иске о врачебной халатности. Хочется хотя бы ненадолго отвлечься от этого, получить передышку. Утопить свои печали в бутылке или найти что-то еще, что поможет мне отвлечься от этого дерьмового замеса, в который превратилась моя жизнь, хотя бы на время.

И тут я замечаю Кэт, которая сидит в одиночестве в угловой кабинке, поджидая меня.

Выглядит она сногсшибательно, как и всегда, и на долю секунды у меня захватывает дух, когда я вижу ее в тусклом свете бара, в этом просвечивающем бледно-розовом платье, которое в сочетании со светлыми волосами и бледной чистой кожей придает ей ангельский вид. На один глаз упала прядь волос, и она оставляет ее там – наверняка понимая, насколько эта прядь сексуальна и притягательна.

В один миг у меня слабеют колени – и вот мы опять восемнадцатилетние, дикие и безрассудные, живем только настоящим моментом, не заботясь о том, что может принести завтрашний день…