Раньше

Когда Кэт машет мне из-за угловой стойки бара, я словно переношусь в прошлое, на двенадцать лет назад, когда мы с Кэт были молоды и беспечны. На острове Бейнбридж был парк, в котором мы с Кэт любили бывать, расположенный на его северо-восточной стороне, откуда открывался вид на Каскады[55] и Пьюджит-Саунд. Закрывался он в сумерки. Когда мы появлялись там, всегда после наступления темноты, там уже было пусто. Мы были предоставлены сами себе и там, на пляже, среди груд плавника и песка, делали то, чего я никогда не делал ни с кем, кроме Кэт. То, что даже сейчас, двенадцать лет спустя, заставляет меня краснеть.

Проскальзываю в кабинку и, ощутив, как коснулся ее коленом, инстинктивно отстраняюсь. То, что происходило между мной и Кэт много лет назад, давно уже в далеком прошлом.

В деревянную подставку для специй между нами всунута какая-то фотография, которую она протягивает мне, когда к нам уже движется официантка, чтобы принять наш заказ.

– Кто это? – спрашиваю я у Кэт, пока та еще не успела подойти, глядя на мальчишку с лохматыми светлыми волосами – стандартную школьную фотографию на синем фоне, снимок мальчика, который не улыбался, когда ему было велено улыбнуться. Лицо у него вытянутое, уголки губ опущены, глаза грустные. В нем уже чувствуется подростковая скука, явное недовольство окружающим миром, хотя на подростка он пока что не тянет, не демонстрируя особых признаков взросления.

– Это Гас, – говорит Кэт, и ее глаза отрываются от фотографии, чтобы встретиться с моими. – Твой сын.

При этих ее словах наконец подходит официантка, и я прошу «Смерть после полудня» – смесь абсента и шампанского, якобы изобретенную Хемингуэем, поскольку мне кажется, что она как нельзя лучше подходит для этого момента в моей жизни.

– В каком это смысле мой сын? – спрашиваю я напряженным шепотом, шипя через стол так, чтобы слышала только Кэт. Оглядываю бар, чтобы убедиться, что никого здесь не знаю, что за моей спиной не сидит соседка или моя гигиенистка Джен и не слышит наш с Кэт разговор.

– Он никак не может быть моим сыном, – категорически заявляю я, но я все-таки не идиот. В глубине души я знаю, что он вполне может быть моим сыном. Мы с Кэт были глупыми подростками, которые верили, что с нами никогда ничего такого не случится. Иногда мы были слишком захвачены моментом и не всегда принимали меры предосторожности. Особо не перестраховывались.

– В тот вечер… – говорит она мне, прижимаясь под столом своим коленом к моему, и я опять отстраняюсь. – В тот вечер, прямо перед твоим отъездом в колледж. Когда мои родители ушли на балет, – уточняет Кэт и умолкает. Ей не нужно больше ничего говорить.

Я медленно киваю головой. Я знаю. Я помню. Они отправились смотреть «Коппелию»[56], и после их ухода я зашел попрощаться. У родителей Кэт была годовщина свадьбы, и они планировали на ночь остаться в городе, в отеле «Времена года». Они никогда так не поступали, но в тот вечер они праздновали двадцатипятилетие совместной жизни; событие это было исключительное, нечто особенное, и мы с Кэт тоже решили отпраздновать нечто особенное. У Кэт была бутылка «Гольдшлегера»[57], которую она взяла из родительского бара, зная, что они такого не пьют и даже не заметят пропажи. Мы с Кэт еще никогда так долго не оставались наедине. Мы отнесли бутылку в ее спальню, в кои-то веки не торопясь – казалось, будто у нас в запасе все время на свете. Утром я проснулся и сел в самолет до Чикаго; три дня спустя мое место в жизни Кэт занял Стив.

– Как ты можешь быть уверен, что он от меня? – спрашиваю я, и мне ненавистны эти слова, даже когда они все-таки вылетают сами собой – эта попытка уклониться от ответственности. Это не в моем духе. Хотя двенадцать лет – это долгий срок. Если б Кэт позвонила мне двенадцать лет назад и сказала, что беременна, все было бы по-другому.

Я не жду ее ответа.

– Почему именно сейчас? – спрашиваю, чувствуя раздражение. – Почему ты говоришь мне это только сейчас?

В углу бара висит телевизор. На экране спортивные комментаторы делают ставки на сегодняшнюю финальную игру НБА. Перевожу туда взгляд и вижу, что шансы не в пользу «Уорриорз». Фаворит на сегодняшний вечер – «Кливленд Кавальерс», команда, которая играет на своей площадке и оттого имеет преимущество, и от этого у меня холодеют руки и замирает сердце. Помещение бара начинает сжиматься, когда я думаю о том, в какую яму сам себя загнал – финансовую и любую другую. Все эти секреты, которые я скрывал от Клары, в чем я не могу признаться сейчас, постфактум… Финансовое положение моего бизнеса, увольнение Коннора, мои встречи с Кэт… Теперь их уже две. Две встречи с Кэт после долгой разлуки. Уже второй раз я встречаюсь со своей бывшей девушкой, матерью моего ребенка – еще одного моего ребенка, – и я никогда не упоминал про них Кларе.

Мимо неспешно проходит официантка, и я опять заказываю выпить, на сей раз виски с колой, и осушаю стакан так, словно это ледяная вода, а я только что пробежал пять миль. Начинает пробивать пот. В углу экрана телевизора идет обратный отсчет, напоминающий мне, что до финального броска всего восемнадцать минут. Восемнадцать минут до того, как я выиграю или лишусь всего, что важно для меня в этом мире.

– Не знаю, смогу ли я и дальше оставаться со Стивом, – говорит мне Кэт, приводя в качестве причины, по которой она не сможет оставаться с ним, постоянные ссоры, которые случаются у них в последнее время. По ее словам, он испытывает сильное давление – с этой новой работой – и вымещает это на них с Гасом.

– Такой уж у него характер… – добавляет она. – Ему никогда не хватает терпения, ни со мной, ни с Гасом. Он жутко вспыльчивый. И его никогда нет дома. Он вечно где-то пропадает. Всегда на работе.

Кэт протягивает руку через стол, чтобы прикоснуться ко мне, но я быстро отстраняюсь и кладу руки на колени, чтобы она не могла до них дотянуться.

– Гасу нужна отцовская фигура в жизни. Отец. Ему двенадцать лет. Я ни черта не понимаю в воспитании двенадцатилетних мальчиков.

Я быстро качаю головой. Я не могу этого сделать. Это не может случиться со мной.

– У меня уже есть семья, Кэт. Жена и ребенок. Даже двое детей. Я люблю их, – говорю я. – Я люблю свою жену – я люблю Клару. Ты скрывала это от меня все эти годы, а теперь просто так вот ждешь, что я возьму на себя роль отца? Я не могу этого сделать, – решительно объявляю я, так хлопнув ладонью по столу, что какой-то мужчина за соседним столиком оборачивается, чтобы посмотреть на нас. – Неужели ты этого не понимаешь? Неужели не видишь? У меня уже есть семья!

Все это обрушивается на меня так стремительно, что мне кажется, будто я полностью теряю контроль над собственной жизнью и она штопором валится вниз, словно подбитый самолет. Я обхватываю голову руками, чтобы остановить это падение, но оно не прекращается. Вообще-то мир начинает кружиться еще пуще, пока мне не кажется, что меня вот-вот стошнит.

– Когда-то мы были счастливы, Ник, – говорит Кэт. – Разве ты не помнишь?

Вместо того чтобы сразу же ответить, я достаю из кармана бумажник, нахожу в нем двадцатку и кладу на стол.

– Мы были детьми, Кэт. Мы были глупыми детьми, – говорю я и быстро встаю, говоря ей, что мы поговорим об этом позже, что мне нужно идти. – Сейчас я люблю Клару, – кое-как выдавливаю я. – Клара – моя жена.

Спешу прочь, вновь и вновь бормоча себе под нос, что у меня уже есть семья.

– Ник! – кричит она мне вслед, когда я проталкиваюсь мимо людей, выходящих из бара на душный июньский воздух, и забираюсь в машину – температура в салоне под лучами вечернего солнца приближается к ста градусам[58].

Ну как я скажу это Кларе? Как все объясню? Кэт не только ставит меня в известность о моем отцовстве в отношении двенадцатилетнего мальчика, но и высказывает желание, чтобы я стал для Гаса настоящим отцом. Что мне теперь делать? Дать ей денег и сказать «нет»? У меня нет денег, чтобы дать ей.

Клара бросит меня. Клара бросит меня, если узнает.

Я не смогу жить без Клары. Без нее, Мейси и моего малыша. Вот единственное, что имеет значение. Я завожу машину, срываюсь с места и выезжаю с парковки. Мне нужно поскорей уехать подальше отсюда – когда я со всей дури жму на акселератор, колеса с визгом идут в проворот, оставляя черные следы на асфальте. Выезжаю на шоссе и мчусь домой – мир стремительно налетает на меня, деревья смазываются в единую зеленую массу, дома и здания сливаются в одно целое. Все, чего я хочу, – это поскорей оказаться дома.

В вечерних пробках, как всегда, неразбериха, десятки машин выстраиваются в очередь на красный сигнал светофора, нацелившись в никуда. Вижу, как другие водители проверяют входящие сообщения на своих телефонах. Они слушают радио, музыка звучит на полную громкость, сотрясая машины тяжелыми басами. Мы намертво застыли, и мое терпение начинает иссякать. Поезд, без сомнения, снова остановился на рельсах переезда, из-за чего невозможно добраться до западной части города, куда мне нужно. Где Клара и где Мейси. Где мой дом. Я представляю, как они сидят рядышком на диване и ждут меня. «Я уже еду», – мысленно обещаю я им, а затем, когда пробка вроде начинает понемногу рассасываться, трогаюсь с места и, подгазовывая, лавирую между машинами, чтобы поскорей добраться до Клары и Мейси.

Радио настроено на какую-то спортивную радиостанцию, передают прямой репортаж того баскетбольного матча. Все складывается не слишком-то хорошо. Едва сдерживаюсь, чтобы не заорать в голос.

Проезжаю мимо продуктового магазина, библиотеки, почты, начальной школы и общественного парка. Шоссе переходит в жилой район, но я не сбрасываю газ. Проезжая часть здесь основательно разбита, но широкая, обсаженная по обеим сторонам десятками взрослых деревьев. Замечаю впереди свой дом и уже не спускаю с него глаз. Затаив дыхание, еще сильней вжимаю педаль газа в пол. Стрелка спидометра отрывается от сорока пяти и ползет к пятидесяти. Я приближаюсь к своему дому. К финишной черте.

А вот чего я не замечаю, так это маленького Тедди, который выбегает из-за дерева на другой стороне улицы. В двух шагах от него подпрыгивает красный резиновый мячик, который Тедди не глядя ведет прямо на середину улицы. Все происходит слишком быстро. Я не успеваю среагировать.

Сначала ничего нет, а потом вдруг появляется маленький мальчик – четырехфутового роста фигурка весом в сорок фунтов, застывшая посреди улицы с испуганными глазами и разинутым в беззвучном крике ртом. Он смотрит прямо на меня.

Если б я не выпил два коктейля в баре, моя реакция была бы быстрее; если б не испытывал такого сильного стресса, не ехал бы так быстро. Но сейчас я медлителен, мои движения астеничны, и требуется время, чтобы среагировать. Время, чтобы убрать ногу с педали газа и переместить ее на педаль тормоза. Сильно нажать на нее. Отклонить руль в нужную сторону. Машина проскакивает мимо Тедди буквально в нескольких дюймах, и в этот момент я слышу, как мальчишка наконец вскрикивает.

Останавливаюсь на лужайке перед соседним домом, едва не задев их почтовый ящик. Руки у меня трясутся, а ноги словно подкашиваются, когда я ставлю рукоятку селектора в положение «парк» и открываю дверцу машины, буквально вываливаясь на проезжую часть.

– Тедди… – говорю я, метнувшись вокруг машины, и обнаруживаю мальчика, который лежит на асфальте, поджав ноги к животу и обнимая свой мячик. На миг мне кажется, что он ранен – может, даже мертв. Я сбил его… Бросаюсь к нему, вновь и вновь выкликая его имя: «Тедди, Тедди, Тедди…» Падаю на колени, чтобы встряхнуть его, разбудить, вернуть к жизни. Уже собираюсь применить свои навыки реанимации, но тут замечаю, что Тедди дышит, а крови нет. «С ним всё в порядке, с ним всё в порядке», – говорю я себе и чувствую, как на губах у меня расплывается улыбка, облегченная, благодарная улыбка. Слава богу, с ним всё в порядке!

– Убери свои гребаные лапы от моего сына! – слышу чей-то голос и резко поднимаю голову, чтобы увидеть, как Тео размашисто шагает ко мне прямо по середине улицы, уже замахиваясь. Прежде чем я успеваю среагировать, его кулак попадает мне в висок, и мир начинает вращаться. Я пошатываюсь, и Тео снова бросается на меня, на этот раз ударив под ложечку так, что я сгибаюсь от мучительной боли, схватившись за живот. Я рассыпаюсь в извинениях, извергая поток признаний и оправданий.

– Прости, я его не видел, – говорю я, а потом перекладываю вину на Тедди и заявляю: – Он появился из ниоткуда!

– Я видел тебя! – рявкает Тео, поднимая Тедди с асфальта. – Ты, сука, ехал слишком быстро, и ты это знаешь! – говорит он, а затем подходит ближе ко мне, и я готовлюсь к очередному удару, на этот раз в зубы или, может быть, в нос, когда он сжимает кулак и подается ближе ко мне.

К этому моменту жена Тео, Эмили, уже вышла из их дома, и Тедди, вырвавшись от отца, бежит к матери, которая заключает его в материнские объятия. Моя машина, стоящая в десяти футах от них, все еще пофыркивает на холостом ходу – ключи в замке зажигания, двигатель работает. В моем собственном доме тихо, Клара ничего не видела.

– Если я когда-нибудь снова увижу, что ты так гонишь… – говорит Тео, так близко сунувшись ко мне лицом, что я вижу поры его кожи и то, как он брызжет слюной от злости. Взгляд у него не просто злой, а какой-то иррациональный и ненормальный – точно такой же, какой был бы у меня, если б кто-нибудь обидел моего собственного ребенка. Эмили кричит ему: «Тео, хватит!» – но тот, как воинственный пес, не слушающийся своего хозяина, упорно стоит на месте. – Если я когда-нибудь опять увижу, что ты гоняешь по этой улице или где-нибудь еще… – говорит он, подступая даже еще ближе, так что его слюна попадает мне в глаз, – то тебе пипец.

Эмили уже встревает в разговор, отчаянно дергая Тео за руку, пытаясь увести его в дом.

– Я убью тебя. Я нахер убью тебя, Солберг, – цедит он, и мы с Эмили одновременно широко открываем глаза.

У меня нет ни малейших сомнений в том, что он говорит это совершенно серьезно.