Что я первым делом обнаруживаю, так это что она настоящая красавица. Совершенно потрясающая, изысканная, как статуэтка из тонкого фарфора. Женщина с номером телефона в Сиэтле, которая знает мое имя, сидит в шифоновой майке и облегающих джинсах на скамейке в парке рядом с мальчиком, которого она называет Гас. На вид этому Гасу лет одиннадцать или двенадцать – застрял в промежутке между детством и юностью. Одет он в черную футболку из полиэстера и шорты. У него длинные голенастые ноги, в ушах наушники, дабы отключиться от внешнего мира. Он держит в руках две зеленые фигурки, двух пластмассовых солдатиков, которые дерутся на кулачках у него на коленях, бьют друг друга по лицу, пока один из них не падает на асфальт внизу.

У меня перехватывает дыхание; я стараюсь не делать из этого каких-то поспешных выводов.

В одном только нашем городке, должно быть, миллиарды таких вот маленьких зеленых человечков. Это абсолютно ничего не значит. Эти солдатики не имеют никакого отношения к той фигурке, которую я нашла в пластиковом пакете с вещами Ника, переданном мне из морга после его смерти.

Или все-таки имеют?

Эта женщина представляется мне уроженкой одной из тех далеких стран, в которых живут сплошь высокие, светловолосые и светлоглазые люди. Волосы у нее настолько светлые, что кажутся чуть ли не седыми, а глаза голубые, как обкатанное пляжным песком бутылочное стекло. Она говорит Гасу: «Иди поиграй»; он дуется, вытаскивает из ушей наушники и бросает их вместе с солдатиками на скамейку, после чего вяло встает и вразвалку бредет к качелям. Мейси, напротив, резво срывается с места и деловито направляется к песочнице, где стряхивает свои ярко-розовые кроксы и принимается за работу.

Женщина говорит, что ее зовут Кэт; я отвечаю, что меня зовут Клара. Осанка у нее идеальнейшая, и, хотя это и не намеренно, ее волосы, одежда, глаза заставляют меня чувствовать себя какой-то второсортной. Я сажусь рядом с ней, скрестив ноги в лодыжках, и кажусь себе просто огромной в присутствии этой женщины – живот у меня все еще округлый и дряблый. Я стараюсь не поддаваться очарованию ее восхитительных эспадрилий и не смотреть на свои раздутые ступни и почти облупившийся лак на ногтях. Вес ребенка словно по-прежнему придавливает меня к земле, грудь набухла от молока. То, что я начала кормить Феликса смесями, еще не значит, что мой организм приспособился к этой перемене. По крайней мере пока что, поэтому я просто переполнена молоком; грудь у меня сплющилась под старым спортивным топом, что лишь еще больше делает меня похожей на какую-то расплывшуюся клушу. Выуживаю Феликса из коляски и кормлю его из бутылочки, чтобы удовлетворить его потребности, в то время как мой собственный желудок урчит, напоминая, что сама я сегодня ничего не ела, как и почти на всей этой неделе. Надо поесть, говорю я себе, зная, что все равно не буду.

Харриет устраивается в тени под деревом.

– Кто вы? – спрашиваю я эту женщину, наблюдая за тем, как ее сын Гас подходит к Мейси в песочнице и равнодушно спрашивает, нельзя ли и ему тоже поиграть. Почти ожидаю, что Мейси скажет «нет» и поднимет шум из-за того, что какой-то новенький вторгся в ее песочницу, претендуя на ее самый лучший, влажный, пригодный для лепки песок, и уже готовлюсь к тому, что придется вмешаться – объяснить Мейси насчет того, что надо делиться и быть вежливой, что эта песочница принадлежит не только ей одной, как она сама себя убедила.

Однако она не протестует, а согласно кивает головой, и они с Гасом начинают что-то строить вместе. «Вот и умничка, Мейси», – мысленно говорю я ей.

– Мы с Ником когда-то давным-давно были друзьями, – говорит мне Кэт, теребя ровный шов на своих винтажных джинсах. На меня она не смотрит, взгляд ее прикован к собственным ногам. Ногти у нее выкрашены в темно-лиловый цвет, маникюр свежий.

Но для меня это звучит слишком уж двусмысленно, слишком неопределенно. Это «давным-давно».

– Когда? – спрашиваю я, нуждаясь в уточнении, и Кэт неохотно отвечает мне, что они с Ником вместе учились в старших классах.

– Где? – так же коротко спрашиваю я.

– В Сиэтле, – говорит она мне. – Вернее, в Бейнбридж-Айленд, на острове. Мы были близки, – добавляет она. – Были настоящими друзьями.

Хотя, судя по слезам, навернувшимся ей на глаза, я могу предположить, что они были не просто добрыми друзьями, а чем-то бо'льшим. Чувствую внезапный укол ревности: неужели Кэт и Ник еще крепче дружили, чем мы с Ником? Но нет, успокаиваю я себя, представив себе, как мы с Ником лежим вместе в постели – моя голова у него на груди, а он гладит меня по волосам этими своими нежными, любящими руками, теми же самыми руками, которые всего через несколько дней держали нашего маленького сынишку – орущий скользкий комочек, – когда тот наконец выбрался из моего чрева после восемнадцати часов мучительных схваток.

Ник был моим мужем. У нас с ним общий ребенок. Двое. Он любил меня, а не ее.

– Вы оставались на связи все эти годы? – спрашиваю я, теряясь в догадках, почему Ник никогда раньше не говорил мне про Кэт. Напрягаю память, пытаясь решить – может, все-таки и вправду рассказывал, да я не слушала. Это не очень-то похоже на меня – не слушать, и все же в последние месяцы я была слишком поглощена беременностью, своим распухающим телом и неуклонно слабеющим разумом моей матери. Может, он и упомянул как-то про Кэт, да я почему-то не обратила на это внимания.

Но она говорит мне, что нет.

– Мы со Стивом, моим мужем… – говорит она. – Стив, Гас и я только что переехали в этот город. Он работает бухгалтером, мой муж. Стив…

Слова вырываются из нее бессвязно, какими-то обрывками, которые мне приходится собирать воедино, словно детальки пазла. Голос у нее дрожит. Она нервничает, опечалена и напугана. Почему она напугана? Есть ли у нее причины бояться? Или, может, это просто лишь похоже на страх?

– Его перевели? – заключаю я, и она говорит, что да. – Когда?

– Мы здесь уже почти восемь недель, – говорит Кэт. – Два месяца.

И мне с горечью хочется сказать ей, что я знаю, что восемь недель – это два месяца, что считать я умею, что я не идиотка. Слова едва не вырываются из меня, когда во мне начинает подниматься гнев, почти достигнув точки кипения. Кэт не сделала ничего, что могло бы меня всерьез задеть, ничего, что я могла поставить ей в вину, и все же моя неприязнь к ней все растет и растет. «Я устала и проголодалась, – пытаюсь я рационально осмыслить происходящее со мной, – а мой муж мертв. Я имею полное право быть ворчливой, злобной, огрызаться на людей, которых едва знаю».

– А вы с Ником… – Не договариваю, подыскивая нужное слово. – Вы восстановили связь? – наконец спрашиваю, читая между строк.

Вопрос прозвучал резче, чем я предполагала, – прямо-таки по-инквизиторски, острый, как скальпель. Представляю себе случайную встречу где-нибудь в шиномонтажной мастерской, которую я вообразила только потому, что помню, как как-то раз, месяца два назад или чуть меньше, Ник поймал в колесо гвоздь где-то на трассе и вернулся домой со спускающей шиной. Или, может, это произошло на почте в тот субботний день, когда он отправлял отцу бандероль – глянцевую фотографию Дейва Крига[51] с автографом, которую Ник нашел в магазине спортивных сувениров на шоссе в сторону Джолиета. Может, она тоже была там, перебирала коробки с карточками игроков НФЛ, раздумывая, что бы подарить Гасу, а Ник разглядывал сквозь закаленное стекло дорогие вещи, выставленные в витрине… Случайная встреча. Кисмет.

– Да, – говорит Кэт, кивая головой. – В некотором роде. Мы случайно встретились в его стоматологической клинике. – И с какой-то потаенной улыбкой, сама того не сознавая, добавляет: – Он ничуть не изменился. Остался все тем же Ником.

– И часто вы с ним виделись с тех пор, как переехали сюда? – спрашиваю я, всячески стараясь скрыть свою ревность и недоверие. Почему Ник не рассказал мне про Кэт – Ник, который рассказывал мне абсолютно все? «Никаких секретов, – всегда говорил он. – Совсем никаких». Но теперь я начинаю верить, что секреты и вправду были. Много секретов. Лгал ли он мне последние восемь недель – эти два последних месяца – или уже много лет? Насчет этих женщин в его жизни, о которых я ничего не знала, Мелинды и Кэт? Или были и другие? Чего я еще не знаю?

– Да, – говорит она, а затем «нет», после чего наконец останавливается на «не очень». Они с Ником виделись несколько раз с тех пор, как она переехала в город. Она, Стив и Гас, продолжает рассказывать мне Кэт, живут в пригороде, который находится по соседству с нашим – куда без миллиона долларов лучше и не соваться. Налоги на недвижимость там просто безумные, что и позволило оплатить превосходную систему государственных школ, лучшую в округе. Кэт мне этого не говорит, но я и так знаю. Она не описывает мне и свой дом, но я все равно хорошо его себе представляю – роскошный особняк в одном из тех новых, закрытых для постороннего доступа районов, которые выставляют напоказ свои высококлассные дома и всякие удобства на территории – теннисные корты, бассейны с подогревом и элитные клубы из стекла и камня.

Когда я спрашиваю Кэт о ее последнем телефонном разговоре с Ником в день катастрофы, она описывает мне звуки, которые слышала в тот день по телефону: пронзительный крик и хруст, с которым автомобиль врезался в дерево.

– Примерно как мусор в мусоровозе, который уплотняется под напором металлической пластины, уменьшаясь во множество раз. Только это было гораздо хуже, – решительно говорит она, не сводя глаз с Гаса и Мейси в песочнице, а не с меня.

«Гораздо хуже…»

Кэт не извиняется за свою откровенность, а описывает это так, словно хочет оставить у меня в памяти эту ужасную картину: изуродованное тело Ника, перемешанное с объедками, мусором и отбросами, сжимаемое в бункере мусоровоза гидравлическим прессом, пока от него вообще ничего не остается. Плоский Ник – вот что приходит мне в голову, типа персонажа детской книжки «Плоский Стэнли»[52], и я представляю себе своего Ника в виде картонного клона, которого могу носить с собой в сумочке, чтобы фотать на фоне моста Золотые ворота, Рокфеллеровского центра и стадиона «Солджер Филд».

– После этого была только тишина, – говорит Кэт; руки у нее дрожат, а глаза краснеют, когда в застоявшемся воздухе милосердно появляется легкий ветерок. – И эта тишина почему-то была еще хуже того хруста. Я еще раз набрала его номер, – продолжает она дрожащим голосом, – но ничего не было слышно – ни плача, ни криков, ни тяжелого дыхания, ни стонов, ни шипения помех из радио в машине.

А потом Кэт умолкает, наблюдая, как играют дети.

Есть вопросы, которые я хочу задать, но не задаю. Это вопросы не о ДТП, а о том, действительно ли они с Ником просто друзья, и как ее муж относится к этой дружбе, и знает ли он вообще про Ника. Испытываю внезапный приступ ревности, гадая, были ли они с Ником лишь друзьями тогда, в старших классах, как она сказала, или же между ними было нечто большее; были ли они просто королем и королевой школьного бала или же влюбленными подростками, которые целовались на заднем сиденье машины на каком-нибудь утесе с видом на Пьюджит-Саунд. Я должна это знать, и пока мой разум придумывает детали, порождая эту картину, ловлю себя на том, что уже не могу выбросить ее из головы: ненасытное обнаженное тело Ника, вздымающееся над Кэт, ритмичные движения, грубые и неукротимые стоны, которые внезапно и без всякого приглашения звучат у меня в ушах… Восемнадцатилетний Ник, наивный и восторженный, полный юношеской сексуальной энергии, двенадцать или около того лет назад игриво запускающий руки под хлопковую футболку, чтобы коснуться тонких, изогнутых костей молодой грудной клетки Кэт, нетерпеливо продвигаясь все выше к ее груди…

Вот что я себе представляю, когда поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с Мейси, сидящей в песочнице, когда хватаю поводок Харриет и подзываю к себе Мейси, больше всего на свете желая сбежать от этой женщины и зная наверняка, что именно с ней у Ника и была интрижка. Не с Мелиндой Грей, как я поначалу предполагала, а с Кэт. Румянец ползет вверх по моей шее, проникает в мочки ушей, заставляя их гореть огнем.

– Ну давай же, Мейси, – зову я уже во второй раз. Голос у меня дрожит, я буквально кожей чувствую на себе взгляд этой женщины. Мне отчаянно хочется убежать, выбраться отсюда. Найти утешение в единственных надежных объятиях, которые я знаю. В объятиях моего отца. Они защитят меня.

– Пожалуйста, не уходите! – умоляет Кэт, поднимаясь на ноги. – Это еще не всё!

Но я поднимаю руку. Я не могу больше этого слышать. Что еще она может мне сказать? Где и когда они совершили акт адюльтера и как Ник собирался бросить меня ради нее? Что Ник любил ее больше, чем меня? Как раз это она собирается сказать? Мне невыносимо слышать это ее признание.

– Мне пора на встречу, – заявляю я, с трудом выговаривая слова, и дышать становится еще труднее, кислород держит меня на расстоянии вытянутой руки. – Мне и вправду пора, – выдыхаю я и спешу к песочнице, чтобы буквально выдернуть оттуда Мейси за руку и потащить за собой через парк – прямо как была, босую, с туфлями в руке. – Я позвоню вам, – вру я, надеясь больше никогда в жизни не увидеть эту женщину. – Выпьем как-нибудь кофейку.

После чего сажусь в машину и мчусь в направлении дома моих родителей.

Я не стану рассказывать своему отцу про Кэт и Ника. Просто не смогу. Но он увидит у меня в глазах тоску, крепко обнимет меня, и на один короткий миг я перестану чувствовать себя такой одинокой…

* * *

Когда мы опять оказываемся в городе, времени уже почти час, и только когда я подъезжаю к дому моих родителей и вижу, что на подъездной дорожке пусто, то вспоминаю, что у мамы намечена стрижка. Никого нет дома. Иззи и папа повезли маму в парикмахерский салон. Сижу в машине, тяжело дыша, все пытаясь выбросить из головы непристойные образы Ника и Кэт, и осматриваю маленький одноэтажный дом – без лестниц, с которых можно упасть, – отделанный виниловым сайдингом и панелями «под кирпич». Мои родители переехали сюда лет пять или шесть назад, когда их прежний дом стал для них слишком велик – больно уж много возни. Им больше не требовались две с половиной тысячи квадратных футов только для них двоих, и они решили «понизить градус», переселившись в поселок для пожилых людей, ведущих активный образ жизни – с коллективными занятиями физкультурой, развлекательными вечерами с викторинами, кружками по рукоделию, хотя ничто из этого мои родители не посещают.

– Дедуся! – выкрикивает Мейси, увидев знакомый дом, но я говорю ей, что дедуси, похоже, здесь сейчас нет, и уже собираюсь развернуться и уехать, как вдруг среди невысказанных слов Кэт, которые заглушают все рациональные мысли в моей голове – непроизнесенное признание в супружеской измене, красочные подробности ее интимных моментов с Ником, – я вдруг вспоминаю про клочок бумаги с паролем к банковскому счету моего отца, лежащий в ящике письменного стола, и сейчас это для меня отличная передышка, способ отвлечься от нежелательных мыслей, которыми переполнена голова. Да, я приехала сюда не с той целью, чтобы узнать пароль, а для того, чтобы ощутить душевный покой в объятиях моего отца. Но теперь, когда я здесь, просто не могу без него уехать.

Ставлю рычаг на «парк» и говорю Мейси, что маме нужно быстренько сбегать в дом и найти кое-что для дедуси.

– А ты оставайся здесь и присматривай за Феликсом, хорошо, Мейси? – прошу я, выходя из машины и опуская стекла, чтобы дети не перегрелись. – Можешь это сделать? Можешь быть хорошей старшей сестрой и присмотреть за Феликсом?

Мейси улыбается и кивает, после чего старательно тянется к Феликсу, чтобы положить ладошку ему на руку. Он крепко спит.

На всякий случай стучу в дверь, дабы убедиться, что дома никого нет, а затем бросаюсь к клавиатуре гаража и набираю знакомый код доступа. Дверь открывается. Оказавшись внутри, кратчайшим путем спешу в кабинет моего отца, где стоит письменный стол, а также двуспальная кровать, на которой в эти дни он и спит, поскольку больше не может спать с моей матерью, страдающей бессонницей.

Не теряя времени зря, нахожу нужный листок в верхнем ящике стола, где мой отец хранит список своих паролей. Фотаю его на свой смартфон и, убрав обратно в ящик стола, ухожу.

* * *

В ту ночь я не утруждаю себя соблюдением привычного распорядка – не забираюсь в постель, чтобы закрыть глаза с обманчивой мыслью, будто вот-вот засну. Сна ни в одном глазу. Укладываю детей и вместо того, чтобы и самой рухнуть в кровать, сажусь за кухонный столик с чашкой чая, положив рядом телефон Ника. Я никогда не была сторонницей совать нос в чужие дела, но все же ввожу его пароль и начинаю изучать всю информацию, которую только могу найти на этом устройстве. Просматриваю календарь в поисках встреч с Кэт – ничего похожего. Проверяю журнал звонков, читаю его электронные письма в поисках трогательных записочек, адресованных Кэт и полученных от нее. И опять ничего. Открываю историю интернет-браузера, гадая, что смогу найти среди его последних поисковых запросов, и пока я это делаю, загружаются три окна, в одном из которых – результаты баскетбольных матчей, а в другом – меню того китайского ресторана, в котором Ник, вероятно, съел свой последний ужин. Но когда вижу последнее окно, у меня перехватывает дыхание в легких.

Это поисковый запрос по ключевым словам «статистика самоубийств среди врачей-стоматологов». При виде этих слов я невольно ахаю, а телефон выпадает у меня из рук. Статистика самоубийств… Врачи-стоматологи… Ник.

Так значит, это правда, понимаю я. Ник покончил с собой, и сделал это с Мейси на заднем сиденье. Он рискнул жизнью нашего ребенка… Внезапно тоска у меня сменяется лютой яростью. Он чуть не убил мою маленькую дочь! Все остальные варианты напрочь вылетают у меня из головы: навеянное Мейси предположение о чьем-то злом умысле, совершенно нелепая мысль о том, что Ник мог поддаться капризу четырехлетнего ребенка и безрассудно втопить педаль в пол по его просьбе… Естественно, такого и быть не могло. Да, Ник потворствовал Мейси, и все же он гораздо более здравомыслящий человек. Гораздо более здравомыслящий, но в то же время отчаявшийся. Настолько отчаявшийся, что готов был покончить с собой. Но почему? Должно быть, это было как-то связано с Кэт, рассуждаю я. Его мучило чувство вины – или, может, она угрожала рассказать мне про их связь, если он не бросит меня. Вероятно, Ник пытался откупиться от Кэт за счет средств от аннулированного полиса, но даже этого оказалось для нее недостаточно. Единственным выходом было самоубийство.

Кэт практически призналась в этом в парке. Она сказала, что хотела мне еще что-то сказать, но я отказалась слушать, сославшись на то, что у меня назначена встреча и что мне пора ехать. Она собиралась рассказать мне про их роман.

Теперь ясно, что никакого плохого человека и в помине не было.

Этим плохим человеком был сам Ник. Он сам это сделал.

Слезы градом катятся у меня из глаз; я тянусь к ноутбуку, пытаясь подавить эту мысль, не думать о том, как Ник намеренно врезался в дерево на обочине Харви-роуд, не представлять себе Мейси настолько же мертвой, как и Ник. Откидываю крышку с экраном и захожу в аккаунт моих родителей на веб-сайте банка, дабы убедиться, что они не испытывают никаких финансовых затруднений. Мой отец слишком горд, чтобы сказать мне, если у него вдруг возникнут проблемы с деньгами, но после пропажи чека и его возврата я должна знать, не нужна ли ему какая-то помощь. После предательства Ника он – это все, что у меня осталось. Ввожу логин и пароль, и перед моими глазами открывается учетная запись. При виде итогового баланса, превышающего тысячу долларов, моей первой реакцией становится облегчение. Я шумно выдыхаю, до этого момента не осознавая, как надолго задержала дыхание.

Если б мне не предстояла бессонная ночь, на этом все могло бы закончиться. Но, как бы там ни было, мне сейчас больше нечем заняться, кроме как пить чай и смотреть на часы, пока наконец не наступит утро, и поэтому я начинаю просматривать выписки в обратном порядке, отмечая еженедельные снятия наличных, каждый раз ровно по триста долларов. В некоторые месяцы остаток на счете сокращается почти до нуля, прежде чем приходят пенсионный чек и плата за аренду от Кайла и Дон. Мой отец – человек старой закалки, как и многие мужчины его поколения; он любит иметь при себе сколько-то денег на'лом. Само по себе меня это не удивляет, но вот триста долларов представляется мне слишком большой суммой для того, чтобы иметь ее под рукой. На что он тратит триста долларов в неделю, тысячу двести в месяц, более четырнадцати тысяч долларов в год?

Но и это еще не всё.

Прокручивая страницу все дальше назад, нахожу платеж, сделанный в местном ювелирном магазине, на сумму более четырехсот долларов, почти два месяца назад. Два месяца, или восемь недель, назад. Меня охватывает странное ощущение дежавю, когда я припоминаю квитанцию того же самого ювелирного магазина, спрятанную под нижними рубашками Ника в ящике комода. Чек на цепочку с подвеской стоимостью в четыре сотни долларов. В данный момент я не могу быть уверена, что дата покупки та же, а сумма совпадает с точностью до пенни, и все же схожесть слишком уж велика, чтобы это было простым совпадением. Моя мама практически не носит украшений, кроме своего обручального кольца или предметов, имеющих чисто сентиментальную ценность, таких как обручальное кольцо ее матери. Однажды, когда я была еще девчонкой-подростком, мой отец попытался подарить ей нитку жемчуга, таитянского жемчуга, который наверняка стоил ему кучу денег, но моя мать была слишком экономна для таких вещей и заставила его вернуть ее. Мне было тогда жаль его, и я на долгие годы запомнила страдальческое выражение его лица, когда моя мать отругала его за великолепную нитку жемчуга, ни разу не поблагодарив и не оценив щедрый подарок.

Но теперь, зная это, я не могу поверить, что мой отец потратил четыреста долларов в ювелирном магазине на мою мать, полностью осознавая ее антипатию к дорогим украшениям, хотя бог его знает – может, он все-таки иногда пользовался ее деменцией, чтобы побаловать ее цветами, драгоценностями и другими вещами, которые ей не понравились бы, если б она по-прежнему пребывала в здравом уме и здоровом теле.

Но нет, тут же понимаю я. Этого не может быть. Мой отец слишком практичный человек для чего-то подобного.

И тут меня начинает терзать подозрение, что Ник каким-то образом воспользовался кредитной карточкой моего отца, чтобы купить это ожерелье. У него был какой-то финансовый кризис – вот все, что мне теперь известно. Но был ли он в таком тяжелом финансовом положении, что у него хватило наглости украсть кредитную карту моего отца и купить на нее ожерелье для Кэт? Вымогал ли Ник деньги у моего отца или просто украл их? Скорее всего, последнее: Ник обкрадывал моих престарелых родителей. Меня переполняют растерянность, стыд и гнев, который достигает точки кипения и начинает уже переливаться через край.

Ник причинил зло не только мне, но и моей семье.

Мой отец был прав с самого начала. Ник был способен лишь подвести меня.

* * *

Время близится к часу ночи, когда со стороны одного из кухонных окон доносится едва слышный стук. При этом звуке я даже подскакиваю на месте, по всему телу пробегают мурашки, волоски на руках встают дыбом.

Уголок для завтрака с небольшим кухонным столиком устроен у нас в эркере. С трех сторон он окружен стеклом. Стук пронзает мое тело, словно электрический разряд. Поначалу списываю его на свое разыгравшееся воображение, но затем он повторяется, на сей раз не столь осторожный и гораздо более отчетливый – глухой удар костяшек пальцев по стеклу, от которого сердце у меня начинает частить. Тяжелая голова Харриет поднимается с пола, а уши встают торчком. Она тоже это услышала.

За окном кто-то есть.

Я с опаской отворачиваюсь от ноутбука и выглядываю наружу. После яркого света светодиодного экрана почти ничего не вижу, перед глазами плавает белый прямоугольник. Требуется некоторое время, чтобы привыкнуть к темноте, и, как только это происходит, я наконец вижу, что в доме Йоргенсенов, стоящем позади нашего, горит свет, хотя до него не меньше ста футов, а окна закрыты, чтобы не было жарко, так что нет никаких шансов, что они услышат меня, если я закричу.

И тут я замечаю какую-то неясную фигуру, стоящую совсем рядом, в восьми дюймах от меня или даже меньше. При виде нее я прижимаю руку ко рту и приглушенно вскрикиваю. Рука инстинктивно тянется к телефону, большой палец зависает над цифрой «девять», пока мои глаза не различают силуэт фигуры, карие глаза и каштановые волосы, мягкую улыбку и очертания руки, поднятой в знак приветствия.

Коннор.

И хотя сейчас мне полагалось бы чувствовать много чего – в том числе облегчение, – я почему-то испытываю беспокойство. Тревогу. Что Коннор делает здесь в час ночи? В животе у меня так и порхают бабочки, когда я встаю из-за стола и иду к задней двери, чтобы открыть ее. Вот он уже стоит передо мной на заднем крыльце, снимая с рук мотоциклетные перчатки, по одному пальцу за раз, и когда я спрашиваю, что он здесь делает, то вижу, что взгляд у него какой-то сонный, затуманенный. Заходя в дом, он слегка спотыкается и хватается за дверной косяк, чтобы не упасть. Совсем слегка, потому что Коннор не новичок в выпивке и у него хорошая переносимость, но достаточно, чтобы я поняла, что перед приездом сюда он успел где-то поддать.

Стряхнув с ног тяжелые ботинки, Коннор направляется на кухню.

– Ты вообще знаешь, который час? – спрашиваю я. – Почему не позвонил?

– Я увидел, что горит свет, – шепчет он мне, и его дыхание отдает горьковатым запахом пива, что наводит меня на мысль, что Коннор проехал мимо дома с одной-единственной целью – посмотреть, не сплю ли я. Оставил свой мотоцикл на подъездной дорожке и на цыпочках обошел вокруг дома, где увидел мой силуэт в кухонном окне.

И долго он так вот наблюдал за мной?

Коннор притягивает меня к себе в неловком объятии, и я инстинктивно отстраняюсь.

– С тобой всё в порядке? – спрашивает он, чувствуя, как я напрягаюсь от его прикосновения, но я отмахиваюсь и говорю ему, что все со мной хорошо, как и следовало ожидать. Не в силах поддерживать зрительный контакт, опускаю взгляд на его ботинки.

Это пара классических «Дикис» желто-рыжего цвета. Прочные рабочие ботинки на рифленой подошве. Сразу вспоминаю те грязные следы под беседкой в ночь грозы. Думаю про мотоциклетный шлем Коннора, его черные кожаные перчатки. Человек в шапке и перчатках, сказала Мейси. Это был Коннор – он стоял под дождем и наблюдал за мной через окно, и мне сразу же хочется узнать почему, хотя какая-то часть меня слишком напугана, слишком смущена, чтобы спрашивать. Чувствую, как щеки наливаются краской при мысли о том, что Коннор смотрел в окно, наблюдая за мной.

– Я хотел узнать, всё ли у тебя в порядке, – говорит он, без всяких колебаний направляясь к холодильнику, где дергает за ручку, чтобы взять себе «Лабатт Блю» Ника. Благодаря Коннору пива становится все меньше и меньше. Осталось всего четыре бутылки, и их тоже скоро не будет. И что же мне тогда делать? Купить еще одну упаковку, чтобы убедить себя, будто Ник все еще здесь?

Нахожу в держателе для вин бутылку шардоне и наливаю себе бокал. С грудным выкармливанием покончено, а значит, больше нет нужды воздерживаться. Подношу бокал к губам и делаю глоток, позволяя этому древнему анестетику наполнить мои вены и изо всех сил стараясь забыть события этого дня – от обнаружения черного «Шевроле» до встречи с Кэт и многочисленных опрометчивых поступков Ника. Со всем этим слишком сложно справиться – мой разум мечется от одной возможности к другой, сбивая меня с толку, заставляя чувствовать себя чуть ли не сумасшедшей, – и при виде того, как мои глаза наполняются слезами, Коннор спрашивает: «Ну что с тобой, Клара?» – ставит свое пиво на стойку и вновь заключает меня в объятия. Его руки смыкаются у меня на пояснице. В том, как он сцепляет пальцы у меня за спиной, есть какая-то законченность, так что на какой-то краткий миг мне кажется, что я не смогу вырваться, даже если захочу, и тут же чувствую удушье. Это уже слишком. Он держит меня слишком крепко и слишком долго, и моя первая реакция – обвинить во всем алкоголь. Коннор слишком много выпил. Его руки гладят мне поясницу слишком уж лично, слишком интимно для меня.

И тут ко мне возвращаются кое-какие воспоминания. У нас с Коннором уже было нечто подобное.

– У него был роман, – говорю я, и на сей раз Коннор кивает и подтверждает, что да, был.

– Я видел их вместе, – говорит он, когда я отстраняюсь, чтобы посмотреть ему в глаза. – У него во врачебном кабинете. Стопроцентно не готов сказать, но мне это показалось подозрительным.

– Он собирался меня бросить? – спрашиваю я.

Коннор пожимает плечами.

– Возможно, – говорит он, и мои мысли мгновенно перескакивают на адвокатов по бракоразводным процессам, алименты, опеку над детьми и непримиримые разногласия, как выражаются юристы. Мы с Ником никогда не ссорились, почти никогда. Наши разногласия были совсем незначительными, о непримиримости и речи не было. Мы никогда по-настоящему не ссорились, и все же получается, что в последние дни и недели моей беременности Феликсом и когда я выталкивала из своего тела почти девятифунтового ребенка, такого вот рода мысли и занимали моего мужа? Как бы бросить меня, чтобы быть с другой женщиной? Слово «расторжение» звучит для меня примерно как «растворение» – когда брак распадается, как растворимый кофе.

Коннор вновь подступает ко мне, пытаясь обнять, утешить, но я отстраняюсь, оказываюсь вне его досягаемости, и в его руках нет ничего, кроме воздуха.

– Да что это с тобой? – спрашивает он, на сей раз имея в виду, что я избегаю его, и когда мой взгляд опять перемещается на его ботинки, говорю, что день был тяжелый. Слишком уж много чего навалилось.

– Мне просто нужно побыть одной, – говорю я ему, больше всего на свете желая, чтобы Коннор ушел. Чувствую себя крайне неуютно, в животе возникает ощущение, будто что-то не так. И на этот раз дело не только в алкоголе. Это нечто большее. Близость Коннора ко мне, бесцеремонность его рук… Я знаю, что это Коннор наблюдал за мной через окно, пристально смотрел, ничего не говоря. Что он увидел?

Коннору это не нравится. Он качает головой и говорит:

– Тебе нельзя сейчас оставаться одной, Клара. Ты и я – вот и все, что от нас осталось. Мы должны держаться вместе.

После чего опять тянется и хватает меня за руку, крепко сжимая, чтобы я не могла ее выдернуть.

– Мы не должны оставаться одни в такое время. – И, проводя рукой по моим волосам, шепчет: – Ты все равно всегда была слишком хороша для него.

И хотя после подтверждения моих подозрений касательно неверности Ника это должно было меня успокоить, подобные слова представляются мне довольно странными. Коннор – лучший друг Ника. Мы не говорим ничего плохого о наших лучших друзьях, особенно когда их уже нет в живых.

И тут я вдруг вспоминаю то лето, когда была беременна Мейси, те первые дни, когда об этом знали только мы с Ником и все еще боялись поделиться с кем-нибудь этой новостью или сглазить ее. Это было на самом раннем сроке беременности, хотя безжалостная утренняя тошнота наконец отступила, когда я миновала мост между первым и вторым триместрами. Впервые за долгое время я чувствовала себя хорошо, желтушный цвет лица опять сменился более-менее нормальным, и все же меня по-прежнему одолевали страхи, которыми я еще не поделилась с Ником. Я забеременела раньше, чем ожидалось – мы с Ником планировали дождаться нашего тридцатилетия, чтобы зачать ребенка. И все же нам было чуть за двадцать, и вот пожалуйста – вскоре нам предстояло стать родителями. Называть Мейси ошибкой, наверное, слишком жестко, хотя именно ею она и была: неправильный выбор даты, забытая противозачаточная таблетка, романтическая ночь с бутылкой дорогого красного вина… Я не была уверена, готова ли стать матерью, хотя никогда не говорила об этом Нику, который был так рад стать отцом, что чуть не лопался от гордости.

Вместо этого я рассказала об этом Коннору – одним теплым летним вечером, на садовой вечеринке дома у нашего общего друга, где я была единственной, кто не употреблял спиртное, и Коннор наткнулся на меня на кухне, когда я пила воду из-под крана и пыталась не расплакаться. Я призналась ему в своей беременности – в том, что мне страшно становиться матерью, что в голове у меня только и мыслей, что о том, как все может пойти не так. Нести ответственность за жизнь другого человека – непростая задача. Я не была уверена, что справлюсь с ней.

Но слова Коннора оказались вполне здравыми. «В самый первый раз никто не знает, что делать и как себя вести, – сказал он. – Ты умная женщина, Клара. Ты со всем разберешься». А потом обнял меня, пока я плакала. Гладил меня по волосам и утешал. Сказал мне, что я буду самой лучшей матерью на свете, что в мире нет ничего такого, что оказалось бы мне не под силу.

До этого момента наши отношения были чисто платоническими. Мы были просто друзьями. Но когда Коннор обнимал меня на этой кухне, пока все остальные оставались на безопасном расстоянии, под гирляндами в саду, он чуть не поцеловал меня. Не совсем поцеловал, но почти. Глаза у него закрылись, сдержанность ослабла, размягченная алкоголем, и он прижался ко мне, хотя я мягко уперлась рукой ему в грудь и прошептала: «Коннор, пожалуйста, не надо». В ответ он лишь обхватил меня за талию и притянул ближе, пытаясь прижаться губами к моим губам. Коннор из тех мужчин, которые привыкли получать то, что хотят. Женщины не говорили ему «нет». Он был пьян, рассудила я тогда, и наутро ничего не вспомнит. Хотя я-то уж точно вспомню.

«Просто не могу передать тебе, как долго я хотел это сделать!» – восторженно выдохнул он в тот вечер, как будто вообще не слышал моего отказа, как будто не чувствовал моей ладони на своей груди. Его глаза оставались закрытыми, пока неожиданный шум не заставил их снова открыться – Сара, хозяйка дома, вошла через раздвижную стеклянную дверь с целой шаткой стопкой тарелок, которые она держала на выставленных вперед руках, рискуя уронить. Там была целая башня из восьми или больше тарелок, ненадежно поставленных одна на другую. Коннор отодвинулся от меня и быстро подошел к Саре, чтобы забрать тарелки, и она была настолько сосредоточена на этих тарелках, что даже этого не заметила – как и того, что мы едва не поцеловались.

Мы никогда не говорили об этом. И такого больше не повторялось.

Я не стала долго раздумывать, прежде чем прийти к мысли никому об этом не рассказывать. В конце концов, все мы совершаем глупости, когда слишком много выпьем, разве не так? Со временем я и думать обо всем этом забыла. Нику я и словом не обмолвилась, а Коннор стал мне вроде брата, которого у меня никогда не было.

– Как тебе не стыдно так говорить! – выговариваю я ему, высвобождая свою руку из его пальцев, хотя он делает шаг вперед, и я медленно отступаю. – Он же был твоим лучшим другом!

И хотя Ник причинил мне боль, тысячу раз причинял, нет ничего такого, чего бы я для Ника не сделала. Отвожу взгляд от Коннора, смотрю куда угодно, лишь бы не видеть, как он смотрит на меня, заставляя чувствовать себя крайне неловко. Я хочу попросить его уйти. Смотрю в окно, на часы, на брошенные перчатки Коннора. Смотрю на крепко спящую Харриет.

– Ник много чем был, – говорит он. – Но другом он мне не был.

Я замираю, задаваясь вопросом, что именно Коннор имеет под этим в виду. Ну конечно же, он был другом Ника!

– Да был же! – говорю я, но Коннор отвечает:

– Я тоже так думал. Оказывается, мы оба ошибались.

И прежде чем я успеваю надавить на него, прежде чем успеваю потребовать объяснений, что именно он имеет в виду под этими своими словами, его руки опускаются мне на бедра, и он притягивает меня к себе с такой силой, что я задыхаюсь, а его губы приближаются к моим. Дрожжевой запах алкоголя в его дыхании вызывает тошноту – он слишком много выпил. Его губы прижимаются ко мне небрежно и бесформенно, влажные от пива. Я отталкиваю его, и в этот момент Коннор шепчет мне на ухо:

– Я завидовал Нику по многим причинам, но больше всего из-за тебя.

И тут я понимаю, почему прошлой ночью Коннор стоял у моего окна и наблюдал за тем, как я пререкаюсь по телефону с сотрудником страховой компании. Наблюдал, как я звоню Кэт. Наблюдал, как я утешаю Мейси в самый разгар грозы.

Это все из-за меня.

Коннор влюблен в меня.

И я испытываю целое множество чувств одновременно: от угрызений совести до тоски и отчаяния. Я что-то такое сделала, чтобы заслужить это? Я каким-то образом обманула ожидания Коннора? Это моя вина? Я вижу мольбу у него в глазах, невысказанные слова. «Позволь мне быть твоим Ником!» – безмолвно умоляет он.

И вдруг Коннор произносит слова, обращенные ко мне, принужденным шепотом, так что я чувствую его дыхание на своей коже:

– Позволь мне заботиться о тебе, Клара! О тебе и о детях. Я буду хорошо заботиться о тебе!

И я знаю, что это и вправду так. Это и есть самое сложное. Я знаю, что после проступков Ника Коннор стал бы лучше заботиться о детях и обо мне, но мне невыносимо представлять себя в объятиях другого мужчины, в постели другого мужчины.

В его глазах столько надежды – надежды и отчаяния, являющих собой довольно ядовитое сочетание: так много можно приобрести и столь многое потерять…

И я знаю, что, если откажу Коннору, потеряю и его. Слова застревают у меня в горле. Мне нельзя ничего говорить, потому что если я это сделаю, то разобью сердца нам обоим. После сегодняшнего вечера мы с Коннором больше не сможем быть друзьями.

И тут я вдруг слышу какой-то шумок. Благословенный, спасительный. Это очень слабый звук, похожий на шуршание домовой мыши, пытающейся забраться в пакет с птичьим кормом. Коннор тоже слышит его, и этот звук заставляет его руки внезапно замереть, и он тоже прислушивается, навостряет уши. Мы прислушиваемся и вновь слышим какое-то шарканье, вроде как собачьих лап по деревянному полу. Харриет? Но нет, Харриет здесь, на кухонном полу, крепко спит. Значит, это не лапы, а ноги. Человеческие ноги. Крошечные человеческие ступни, а затем голос, тихий, ненавязчивый голос, как будто не желающий прерывать наш разговор, не желающий причинять беспокойство.

– Мам, – произносит этот голос, и, стоя посреди кухни и затаив дыхание, я понимаю, что это Мейси. Мейси не спит.

Она появляется в дверях, с растрепанными волосами, прижимая к себе своего доисторического медведя, и лепечет:

– Мам, мне никак не уснуть.

Тут Мейси замечает Коннора и улыбается, и хотя мне хочется подбежать к ней, крепко обнять, поблагодарить за то, что она так вовремя появилась, что спасла меня от этой неловкой участи, мой голос остается спокойным.

– А ты пробовала? – спрашиваю я, и Мейси кивает головой, говоря, что да. Она пробовала. Я провожу рукой по ее волосам, с благодарностью глядя на нее, когда в глазах у нее появляется надежда и она спрашивает у меня:

– Мам, ты тоже идешь спать?

Я киваю. Нет ничего другого на свете, чего мне сейчас хотелось бы сделать.

С трясущимися руками поворачиваюсь к Коннору и говорю ему, что мне действительно пора спать, что я нужна Мейси, радуясь, что он не возражает, хотя лицо у него вытягивается и на нем написано крушение всех надежд. Коннор не хочет, чтобы я уходила, переключив свое внимание на Мейси. Он хочет, чтобы я осталась. Я успокаиваю его, обещая завтра позвонить – и зная, что не позвоню.

– Конечно, – говорит он, кивая и отстраняясь, а я беру Мейси за руку, страстно желая втиснуться сейчас между обоими своими детьми и погрузиться в забытье – в наверняка беспокойный сон, если сон вообще придет, – пока мы с ней смотрим, как Коннор опять влезает в свои грязные тяжелые ботинки и уходит тем же путем, которым пришел.

Я закрываю жалюзи, чтобы никто не видел, как мы спим.