Раньше

Наступает июнь, принося с собой жару и влажность, характерные для типичного лета в Чикаго. За одну ночь столбик термометра подскакивает до восьмидесяти с лишним градусов – местный климат известен тем, что здесь только два времени года: жаркое и холодное. Принимаю трудное решение включить кондиционеры в нашем доме и в клинике, хотя в уме уже подсчитываю сумму растущих счетов за электричество, начиная уже дергаться на этот предмет задолго до того, как их пришлют. С наступлением июня наступает и срок перечисления арендной платы – внушительной суммы, от которой у меня начинается дрожь в коленках. Таких денег у меня на данный момент нет, хотя я сумел отсрочить уплату на пятнадцать дней, выиграв себе немного времени. Надеюсь, что к пятнадцатому июня накоплю достаточно.

Но голова у меня занята не одной только арендной платой – я рассматриваю картину в целом. Напряженно думаю о том, как сэкономить на аренде и прочих расходах. Без Коннора моя рабочая нагрузка опять приближается к полной, хотя сижу как на иголках в ожидании того, что со стороны недовольного Доктора К. ко мне прилетит судебный иск касательно дискриминационного увольнения, поскольку я уверен, что этим дело и кончится. Я пытался дозвониться до него, чтобы обсудить этот вопрос. Неоднократно. Он не отвечает на мои звонки.

Хорошая же новость заключается в том, что я неплохо зарабатываю на интернет-тотализаторе – хотя процесс это небыстр из-за ежедневных лимитов, установленных на игровом сайте, – и постепенно накапливаю денежный запасец, который, я надеюсь, дорастет до какой-то ощутимой величины, прежде чем поступит иск от Мелинды Грей. Я уже продвинулся от простых лошадиных скачек до размещения ставок на матчи плей-офф НБА[47]. Я не очень хорошо разбираюсь в баскетболе, так что озадачился изучением рейтингов и статистическим анализом, чтобы делать ставки на команды с наилучшими шансами. «Уорриорз»[48] – явный фаворит, так что ставлю свои деньги на «Уорриорз» и смотрю по телику, как они выигрывают свою первую игру в серии, в дополнительное время. Клара сидит рядом со мной на диване, и я сильно давлю подушечкой большого пальца ей на седалищный нерв, а Мейси сидит на полу перед нами и что-то рисует в книжке-раскраске.

– Вот уж не думала, что ты такой фанат баскетбола, – говорит Клара, и я думаю про себя: как же быстро образовалось целое множество связанных со мной вещей, о которых она не имеет ни малейшего представления…

* * *

– Сегодня у вас новая пациентка, – говорит мне на следующий день Стейси, когда я вхожу с влажного утреннего воздуха в благословенную прохладу кондиционированного офиса. Негромко звучит музыка, что-то вроде эмбиента[49], которая перекрывает голоса ток-шоу на экране висящего на стене телевизора; в комнате пахнет кофе, напоминая мне о том, что мне сейчас недоступно. Кофеин. Гриль «Вебер»…

Стейси улыбается. Новая пациентка, конечно, для нас сейчас как манна небесная. Сбрасываю в ящик стола ключи от машины и солнцезащитные очки, и Стейси желает мне удачи. Я улыбаюсь в ответ. Было время, когда удача мне была не нужна, но теперь она мне ой как требуется.

Когда я вхожу в свой стоматологический кабинет, моя медсестра-гигиенистка делает то, что и всегда, когда знакомит меня с новым пациентом: рассказывает мне то, чего я еще не знаю о его или ее личной жизни – что-то помимо того, что происходит с его или ее зубами. Это налаживание взаимопонимания, способ показать нашим пациентам, что они нам небезразличны. Что нас заботят не только их зубы, но и они сами. Как люди. Как человеческие существа. Но когда Джен говорит: «Доброе утро, доктор Солберг. Знакомьтесь – это Кэтрин. Кэтрин Кобб, которая только что переехала на Средний Запад с Тихоокеанского Северо-Запада», а я опускаюсь на свой крутящийся рабочий табурет и приветственно протягиваю руку, то испытываю просто-таки невероятное изумление, поскольку в стоматологическом кресле сидит не какая-то там Кэтрин Кобб, а Кэт Эйблс – женщина, с которой, как двенадцать лет назад я был абсолютно уверен, я должен был провести остаток своей жизни.

– Кэт… – выдавливаю я. Рот у меня разинут, и мне никак не закрыть его обратно. Для меня она ничуть не изменилась, по-прежнему восемнадцатилетняя и достойная восхищения. Никакого разрыва между нами не было. Я просто поступил в колледж. Мы обещали друг другу поддерживать связь, а потом, так уж вышло, связь эта почему-то практически сразу же оборвалась.

– Кэт Эйблс… – говорю я, хотя знаю, что она больше не Кэт Эйблс. Хуже того: как я понял, она замужем за Стивом Коббом, с которым я тоже учился в старших классах, – человеком, о котором я надеялся больше никогда не услышать. В то время он занимался вольной борьбой и являл собой внушительную фигуру, которая расхаживала по школьным коридорам в окружении целой свиты подпевал. Он всегда был неравнодушен к Кэт.

– Давненько не виделись, – говорит она и улыбается своей невероятно белоснежной улыбкой, и я понимаю, что последнее, на чем я сейчас могу сосредоточиться, – это ее зубы.

– Ну как жив-здоров, Ник? – спрашивает Кэт, и я отправляю Джен с поручением, чтобы мы с Кэт хотя бы недолго могли побыть наедине. Джен не торопится; она не спешит возвращаться, хотя кладовка со всякими принадлежностями находится прямо напротив, а все, что я попросил, – это ватные шарики. Даже Джен знает, что не нужны мне сейчас эти ватные шарики.

– Да вроде все ничего, – запинаясь, отвечаю я. – Все у меня ничего, – хотя нажимаю не на ту педаль стоматологического кресла, отчего спинка у него откидывается, в то время как я хотел посадить ее прямее. Кэт смеется. У нее на редкость мелодичный смех, воздушный и беззаботный. Клара, обремененная деменцией матери и изнурительной восьмимесячной беременностью, теперь редко смеется. Но вот Кэт по-прежнему смеется, и легкость и простота, с которыми она это делает, тоже заставляют меня рассмеяться.

– Надо же, какое совпадение, – говорю я, зная, что никакое это не совпадение.

– Мы только что переехали в эти края, – говорит она мне, – и я уже знала, что ты здесь работаешь. Наверное, ты можешь назвать это киберпреследованием.

Я краснею, поскольку вместо того, чтобы испытать какой-то зловещий ужас из-за этого факта, позволяю ему отложиться у меня в голове. Вдруг нахожу, что мне нравится мысль о том, что Кэт следила за мной в интернете.

– Киберпреследованием? – переспрашиваю я, и она смущенно рассказывает, как набрала мое имя в «Гугле» и – надо же! – наткнулась на веб-сайт моей клиники. Ей все равно пора было показаться стоматологу, и требовалось найти нового врача. Кэт подается вперед в кресле, и так вот профессиональная дистанция между нами превращается в нечто более знакомое и интимное. Ее пальцы теребят края бумажной салфетки, лежащей у нее на груди, хотя Кэт, которую я знал, никогда не была суетливой, никогда не дергалась. Она изменилась, как и я. Двенадцать лет назад она сказала, что отложит все на свете ради меня. Что будет ждать. Однако не дождалась.

– Я пыталась отговорить себя приходить сюда. Не была уверена, что готова тебя увидеть, – говорит Кэт, а затем более мягко, почти извиняющимся тоном добавляет: – И не была уверена, что ты захочешь меня видеть.

– Господи, Кэт! – отзываюсь я, изо всех сил стараясь, чтобы это прозвучало легко и беспечно. – Ну конечно же, я хотел тебя увидеть! Это просто фантастика – увидеть тебя! Я жутко рад тебя видеть!

Правда, из своих отношений с Кэт я помню в основном лишь мимолетные моменты счастья на заднем сиденье родительской машины – романтические моменты, которые были краткими, торопливыми и наполненными чем угодно, но только не романтикой, регулярные расставания и примирения, оскорбленные чувства, подростковые мелодрамы и демонстративные прогулки с ней под руку – чисто для того, чтобы бросить вызов окружающим. Но все равно было что-то волнующее в том, чтобы быть с Кэт.

Даже тогда я понимал, что никакая это не любовь. Хотя это казалось любовью двум подросткам, которые никогда раньше ни в кого не влюблялись. А потом я встретил Клару, и внезапно любовь пришла ко мне с такой ясностью, какой я никогда раньше не испытывал.

– Теперь у меня есть сынишка, – говорит она мне, и я отвечаю, что у меня есть дочка. Жена, дочка и собака. А скоро родится еще один ребенок.

– Расскажи мне про своего сынишку, – прошу я, и Кэт рассказывает. По ее словам, он полная противоположность своему отцу.

– Помнишь Стива? – спрашивает она, и я киваю и говорю, что да. Гас – сын Кэт и Стива – не любит спорт и вообще активный образ жизни. В отличие от Стива, он худощав, долговяз и больше склонен к музыке, из тех детей, которые помешаны на компьютерных играх, игре на воображаемой гитаре и книгах про Гарри Поттера. Именно так описывает его Кэт, и, судя по тому, что складывается у меня в голове, мне уже нравится этот парень. Он в моем вкусе.

– Он совсем не похож на Стива. И ведет себя совсем не так, как Стив. Он застенчивый, чувствительный. Все, чего хочется Стиву, – это научить его основам борьбы, но в свои двенадцать лет Гас не проявляет ни малейшего интереса к борьбе.

Кэт и Стив начали встречаться примерно через три дня после того, как я уехал в колледж, рассказывает она мне, – он, по-видимому, нарисовался как раз вовремя, пока Кэт горевала о своей потере, – и не успела она опомниться, как у нее уже был ребенок на подходе. Именно по этой причине она никогда не отвечала на мои электронные письма и не перезванивала.

– Стив хотел, чтобы я была ему верной женой, и я согласилась. Ты же помнишь моих родителей, – говорит Кэт, закатывая глаза.

Я помню ее родителей. Строгие и требующие полного подчинения. Я просто-таки до чертиков их боялся. Вполне понимаю, почему Кэт со Стивом решили пожениться, но надеюсь, что ради нее самой она была хотя бы немного влюблена.

– Ты счастлива? – спрашиваю я, а она пожимает плечами и говорит, что иногда. Иногда она счастлива, хотя у меня такое чувство, что есть что-то гораздо большее, о чем Кэт хочет мне рассказать.

– А ты? – спрашивает в свою очередь она, и, хотя где-то в глубине души мне кажется, что она ждет от меня другого ответа, я отвечаю, что да. Я счастлив. У меня прекрасные жена и ребенок и еще один на подходе. Ну конечно же, я счастлив!

– Я так рада, – говорит Кэт, а затем, как некогда, прижимает теплые ладони к моим щекам и заставляет меня посмотреть ей в глаза. – Я всегда надеялась, что где бы ты ни был и что бы ты ни делал, ты будешь счастлив.

– Я счастлив, – повторяю я с улыбкой.

И тут вдруг улавливаю звуки аплодисментов и какое-то движение в поле зрения. Я уверен, что это вернулась Джен, и почти ожидаю увидеть ее стоящей там с пакетом ватных шариков в руке. Только вот когда бросаю взгляд в сторону двери, то вижу не Джен, а Коннора, который стоит там в своей бледно-голубой врачебной блузе и хлопает мне в ладоши. Аплодирует. Внезапно руки Кэт обжигают мне щеки, я быстро отстраняюсь и вскакиваю на ноги.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я, в голосе у меня слышится настороженность, но в то же время и паника. Что Коннор слышал и что он видел?

– У меня на сегодня пациенты назначены, – говорит он спокойным голосом, развернувшись и уже величественно шествуя по коридору.

– Минутку. Я сейчас вернусь, – говорю я Кэт, обходя вокруг стоматологического кресла, и направляюсь к двери, прежде чем она успевает хоть что-либо сказать. Иду за Коннором по коридору, зову его, но он не останавливается. Бегу, чтобы догнать его. Кладу руку ему на плечо и заставляю посмотреть на меня.

– А Клара в курсе? – спрашивает он, и я не отвечаю. Коннор пожимает плечами, стиснув зубы и широко раскрыв глаза. – Я далек от того, чтобы давать советы касательно супружеской жизни, но, думаю, ты не хуже меня понимаешь, что рано или поздно твоя жена все равно узнает.

У меня нет слов. Я не могу ответить. Мой разум до сих пор потрясен тем фактом, что Кэт Эйблс сидит в соседней комнате. И тут на меня накатывает видение – тот момент, когда я в последний раз видел ее, – которое сильно усложняет мой мыслительный процесс: кожа Кэт, словно нарисованная пастелью, тонкие линии ее позвоночника, когда она стояла спиной ко мне, обнаженная, если не считать тонкой простыни, обернутой вокруг талии, словно тога, и смотрела на меня через плечо, когда я уходил. «До следующего раза», – сказала мне тогда Кэт, и я ответил: «До встречи!» – потому что мне и в голову тогда не приходило, что я могу больше никогда ее не увидеть – по крайней мере, в течение двенадцати лет, пока она вдруг не объявится в моем стоматологическом кресле.

– Если ты не против… – произносит Коннор, отходя в сторону с чьей-то медкартой в руках и небрежно листая ее. – У меня сейчас прием.

– Хрена с два! – рявкаю я, внезапно ощутив злость, и пытаюсь обойти вокруг Коннора и вырвать карту у него из рук. На лице у него этот подстрекательский, вызывающий взгляд. Ему интересно, как я собираюсь поступить и хватит ли у меня пороху заставить его уйти.

– Ты здесь больше не работаешь, – говорю я. – Или ты уже забыл об этом?

И почему-то в этот момент совершенно забываю, что когда-то мы с Коннором были друзьями. Вычеркиваю из памяти все эти ночные исповеди за бесконечными бутылками «Лабатт Блю». Скрещиваю руки на груди и подхожу к нему на шаг ближе. Коннор не крупней меня, но он сильнее, он скалолаз и мотоциклист – из тех, кто верит, что они непобедимы и терять им нечего.

Но в данный момент мне тоже нечего терять.

– Просто страшно подумать, что будет, если Клара узнает про эту блондиночку, – говорит он, но я разоблачаю его блеф и говорю:

– Ты этого не сделаешь.

Он уверяет меня, что еще как сделает.

– Даю тебе ровно три секунды, чтобы собрать свои вещи и уйти, – говорю я, когда офисные дамы выходят в коридор посмотреть, из-за чего весь этот сыр-бор, – а потом звоню в полицию.

Коннор неподвижно стоит, уперев руки в бока. Я забываю о Кэт в своем стоматологическом кресле, об оставшейся дома жене, просматривающей бесконечные родительские сайты в поисках идеального имени для ребенка. Забываю о скачках и баскетбольных матчах и думаю только о том, как было бы сейчас здорово влепить кулаком ему в физиономию. В этот момент во мне столько гнева, столько ярости, о которых я даже не подозревал.

И тогда я начинаю считать в уме, радуясь тому, что на счет «три» он все-таки уходит, хотя где-то в глубине души меня не покидает мысль, что мы с Коннором еще не закончили и что он лишь дразнит меня, планируя какую-то контригру.