Когда мы подъезжаем к парку, в руке у Мейси звонит телефон. Это мой папа. «Дедуся», – говорю я Мейси, которая визжит и хлопает в ладоши от восторга, протягивая мне мобильник. «Дедуся, дедуся, дедуся!» Мейси просто обожает своего дедусю. Для Мейси дедуся даже лучше, чем «Кэнди Крэш».

– Как там у тебя дела? – спрашивает он у меня, когда я отвечаю на звонок, и я вру и говорю ему, что у нас все хорошо.

– Мотаюсь по делам, – говорю я, еще раз соврав, когда направляю машину в сторону парка, разговаривая за рулем по телефону, чего, как я знаю, делать не следует. Словно наяву слышу слова детектива, напоминающие мне, что в Иллинойсе использование хэндс-фри обязательно. Нельзя разговаривать по телефону, держа его в руке, или отправлять сообщения, находясь за рулем движущейся машины. Но мне плевать. Часы на приборной панели показывают около одиннадцати часов – нам скоро нужно быть на месте.

– Рад слышать, что ты выбираешься на люди, – говорит мой отец. – Это полезно для тебя, Кларабель. Не сиди без дела. Это ничем тебе не поможет, если будешь сидеть весь день дома и упиваться своим горем.

Мой отец всегда желает мне только добра, я это знаю. Мои интересы для него всегда на первом месте. И все же эти слова царапают меня, как будто стальная мочалка скребет по моему сердцу. «Я имею полное право упиваться своим горем, если решу так поступить!» – хочется выкрикнуть в ответ. Мой муж мертв. Я могу делать все, что только захочу. Но я этого не говорю. Я вообще ничего не говорю.

– Твоя мать, – говорит он мне, чтобы заполнить тишину, которая следует за его вступительной фразой, – постоянно спрашивает о тебе. Твое имя упоминается гораздо чаще, чем ты можешь подумать.

– Ничуть не сомневаюсь, – отзываюсь я. Похоже, как это всегда и происходит, пока я и на самом деле не появлюсь там, и тогда она не пожелает иметь со мной никакого дела. Даже когда я стою прямо перед ней, в трех футах от ее глаз, мать все равно просит позвать Клару, твердо уверенная, что это не я.

– Было бы здорово, если б ты как-нибудь заглянула проведать ее. Она была бы очень признательна, – говорит отец, и я вздыхаю, напомнив ему, что моя мать никогда не знает, здесь я, там или где-нибудь еще. Когда я в ее присутствии, она не разговаривает со мной – лишь пристально смотрит на меня, как будто я какой-то посторонний человек в комнате, какая-то бесформенная фигура, стоящая у нее на пути.

Впрочем, так было не всегда. Первые проявления деменции были у нее совсем незначительными: мать могла проехать мимо заправочной станции по пути за бензином, порой забывала прийти в те дни, когда мы с ней планировали встретиться за обедом, чашечкой кофе или чая. Иногда она просто забывала об этом, но в других случаях или не могла найти ключи от своей машины, или же, найдя ключи, ездила кругами по городу, не в состоянии вспомнить, куда направляется и как туда попасть. Дважды она звонила моему отцу с какого-нибудь оживленного перекрестка в центре Чикаго, а один раз из тенистого района Гарфилд-парка – в телефоне явственно слышались звуки городской суеты. Раз отправилась, чтобы встретиться со мной и выпить кофе в маленькой хипстерской кофейне в одном из западных пригородов, но по дороге заблудилась, вслепую выскочила на скоростную автостраду и проехала тридцать миль не в ту сторону, подхваченная потоком машин. К тому времени, как мать нашла телефон и позвонила, она уже окончательно не понимала, где находится и как туда попала, так что какому-то прохожему пришлось взять трубку телефона-автомата и объяснить моему отцу, что это за местность, чтобы он мог приехать и вернуть ее домой.

– Постараюсь, – говорю я. Это уже третья ложь из многих, после чего голос моего отца смягчается и он спрашивает, как мы едим, спим и вправду ли всё в порядке.

– Ты уже сказала Мейси? – спрашивает он, и, хотя я подумываю солгать, говорю ему, что нет. Я еще не сказала Мейси про Ника.

– Когда, Кларабель? – спрашивает он, и я отвечаю:

– Скоро.

– Она должна знать.

– Скоро, – повторяю я, после чего спрашиваю, все ли хорошо у них с мамой. Моему отцу совсем ни к чему настолько переживать за меня и за детей, у него и так забот хватает. Хоть я и отправила чек доктору Барросу, чтобы покрыть долг, но все равно беспокоюсь о финансовом состоянии моего отца, а также о его когнитивных способностях. Спрашиваю, хорошо ли он ест, хорошо ли спит, но не хочу сыпать соль на рану и упоминать про тот отклоненный чек.

– Конечно, – отвечает он. – Я в полном порядке, Кларабель. Почему ты спрашиваешь?

– Я волнуюсь за тебя, – говорю я. – Точно так же, как и ты волнуешься за меня.

– Тебе не о чем беспокоиться, – отвечает мне отец. – У нас с твоей мамой всё в полном порядке. Просто береги себя и детей.

После чего рассказывает мне, что они с Иззи повезут мою маму стричься сегодня в час дня. Они подумали, что это морально ее поддержит.

– В последнее время вид у нее какой-то подавленный. Депрессивный. Я собирался сам отвезти ее, – говорит мой отец, – но совершенно не разбираюсь в женских стрижках. А вот Иззи в этом деле спец.

Я немного задета тем, что мой отец не обратился с этим ко мне, хотя все равно отказалась бы, придумав какую-нибудь отговорку, почему не могу присоединиться к ним. Представляю себе модную короткую стрижку Иззи с обесцвечиванием и понимаю, что ее кандидатура по-любому лучше. Смотрю на себя в зеркало заднего вида. Я сегодня даже не причесывалась.

Мы заканчиваем разговор, и я опять отдаю телефон Мейси, но не успевает она и тридцати секунд попользоваться им, как он звонит по новой, и на сей раз, когда я пытаюсь забрать у нее мобильник, она начинает сопротивляться.

– Отдай мне его, Мейси! – требую я. Она так крепко сжимает телефон, что мне приходится потянуться назад и вырвать его у нее из рук. В этот раз я случайно задеваю ее ногтем за руку, и она крепко сжимает ее, крича, что ей больно, – обвиняет меня в том, что я поцарапала ее. Визжит как резаная.

Но эта истерика никак не связана с этой царапиной на руке. Мы с ней обе это знаем.

– Давай-ка потише, Мейси, – говорю я, прижимая телефон к уху. – Алло, – отзываюсь, запыхавшись.

Мейси на заднем плане пинает ногами спинку пассажирского сиденья и стонет. «Ты сделала мне больно!» – кричит она, когда на другом конце телефонной линии слышится голос – спокойный голос детектива Кауфмана, который спрашивает, всё ли у меня в порядке, и если б я не знала его лучше, то подумала бы, что он знает, что я намеренно нарушаю закон, разговаривая по телефону за рулем.

– Да, – отвечаю я, хотя ясен пень, что всё далеко не в порядке. – Все просто отлично, – добавляю я, надеясь, что он не услышит шум мотора машины, когда мы подъезжаем к парку.

Детектив звонит, чтобы сообщить мне две вещи. Во-первых, у того мужика на черной машине, мужчины с замысловатой татуировкой и пивом «Будвайзер», есть железное алиби на день смерти Ника. В момент аварии он находился у своего сурдолога[50] в Хинсдейле, подтверждение чему детектив Кауфман получил в офисе врача.

– Вы уверены? – спрашиваю я, и он отвечает:

– Абсолютно уверен. Вы, должно быть, ошиблись насчет машины этого человека.

Бросаю взгляд в зеркало заднего вида и вижу, что Мейси с негодованием смотрит на меня. Она злится, что я ее поцарапала, и хочет вернуть телефон. Хочет и дальше играть в «Кэнди Крэш».

– И еще кое-что, миссис Солберг, – говорит детектив. – Я провел небольшое расследование, собрал кое-какую информацию. Я взял на себя смелость поговорить с несколькими вашими соседями. Надеюсь, вы не против. И обратил внимание, что ваш муж неоднократно превышал скорость.

Я уже знаю, к чему клонится этот разговор. Ник любит втопить на полную, я в курсе. Я пилила его по этому поводу с того самого дня, как мы познакомились.

– Два штрафа за превышение скорости за последний год, четыре за последние три года, – говорит мне Кауфман. – Еще одно нарушение правил дорожного движения – и он остался бы без прав.

А вот этого я не знала.

При мне Ника оштрафовали за превышение скорости около полугода назад. В тот момент я была с ним в машине и умоляла его не гнать, но он не послушался. Он пытался обогнать поезд – проскочить через переезд до того, как состав неизбежно остановится на путях. Полицейский, сидевший в засаде с радаром на пятьдесят девятом шоссе, поймал Ника на том, что он ехал почти шестьдесят при ограничении в сорок пять миль в час. Но эти другие штрафы и угроза лишения прав – об этом я даже не подозревала.

– Вы сказали, что разговаривали с моими соседями, – говорю я. – Зачем?

– У нас зафиксировано две жалобы. Одна от Шэрон Кэдуолладер и еще одна от Теодора Харта.

Тео… Муж Эмили.

Тео и Ник никогда особо не любили друг друга, и все же кажется совершенно абсурдным, что он пожаловался на Ника в полицию, а мы ничего про это не знали. Или, может, Ник все-таки знал и только я не знала, думаю я, удивляясь, с какой это стати он вдруг решил умолчать о том, что сосед позвонил в полицию и настучал на него. Наверное, чувствовал себя виноватым – наверное, ему было неловко. Ник никогда не любил рассказывать о чьих-то некрасивых поступках – он всегда старался видеть только лучшее в каждом человеке, что бы он ни натворил.

– Что-что? – спрашиваю я, крайне удивленная. – Жалобы на что?

– Жалобы на превышение скорости, – говорит мне детектив Кауфман, и я представляю себе, как Ник слишком быстро гонит машину по извилистым улочкам нашего района, стремясь поскорей оказаться дома. Даже я шпыняла его по этому поводу, переживая за детей, играющих в бейсбол прямо посреди улицы.

Шэрон Кэдуолладер я, конечно, могу понять. Шэрон Кэдуолладер, высокопоставленная чиновница местного совета, всегда боролась за то, чтобы в нашем районе применялось побольше технических мер для ограничения скорости дорожного движения: «лежачих полицейских», или кругового движения на перекрестках, или этих дурацких табло, показывающих скорость, – которые мигают, когда кто-то едет слишком быстро. Она купила себе собственный радар и, сидя у себя на крыльце, нацеливала его на каждую проезжавшую мимо машину. Я совершенно уверена, что Шэрон сообщала в полицию обо всех, кто превышал установленную там скорость в двадцать пять миль в час.

– Миссис Кэдуолладер зафиксировала, что ваш муж ехал по вашей улице со скоростью сорок восемь миль в час – почти вдвое быстрей предусмотренного там ограничения, – говорит мне детектив. – А мистер Харт утверждает, что произошла какая-то неприятность с его сыном. Всего пару недель назад. Вроде как резиновый мячик мальчика выкатился на улицу, а когда он побежал за ним, из-за поворота выскочил Ник. Ребенок был буквально на волосок от гибели… – В телефоне слышится преувеличенный вздох.

И я сразу представляю себе, как поток воздуха от проносящейся мимо машины Ника взъерошивает каштановые волосы на голове у Тедди, как глаза у него распахиваются от страха, когда он хватается за мячик. Тео на заднем плане что-то орет, а Эмили стоит у окна и издалека наблюдает за всей этой суматохой. Тео и Ник обменялись парой слов посреди улицы? Последовали ли пререкания, оскорбления, обмен кулачными ударами? Знала ли Эмили, а если да, то почему ничего мне не сказала? Вообще-то мне трудно это представить. Ник – пацифист. Он избегает конфликтов любой ценой и сразу же извиняется, даже если не сделал ничего плохого. Все что угодно, только чтобы избежать драки. Хотя я не сомневаюсь, что он и вправду превысил скорость и мчался к дому со скоростью сорок восемь миль в час, только чтобы поскорей увидеть Мейси, Феликса и меня. Меня это не удивляет.

Но еще я вижу, как он выбегает на середину улицы, чтобы посмотреть, всё ли в порядке с Тедди; представляю, как рассыпается в извинениях за то, что чуть не переехал Тедди с его резиновым мячиком. Ник обязательно извинился бы за все это, как мог загладил бы свою вину. Так зачем же было вызывать полицию?

– Похоже, ваш муж частенько превышал скорость, – говорит детектив Кауфман, и я слышу не только эти слова, но и те, которые он не произносит: частое превышение скорости Ником и стало причиной ДТП на Харви-роуд. Он сам виноват в своей смерти. Ник слишком быстро вошел в поворот и не справился с управлением машиной. Слишком высокая скорость и была причиной того, что он врезался в дерево.

Все дороги ведут к Нику.

Я думаю про ту женщину, с которой недавно познакомилась – которая курила сигарету в окне, и про тот автомобиль, который, как она видела, мчался от места аварии и выскочил на встречку. Черный «Шевроле».

– Я взяла на себя смелость, детектив Кауфман, – говорю я, повторяя его собственные слова, – поговорить с некоторыми людьми, которые живут неподалеку от Харви-роуд. Просто хотела узнать, не видел ли кто-нибудь что-то или не слышал ли что-нибудь во время ДТП.

Детектив протяжно и громко вздыхает.

– И?.. – каким-то обреченным тоном произносит он. Похоже, этот разговор ему уже надоел. Я тянусь к заднему сиденью и похлопываю Мейси по коленке. «Уже скоро», – говорю ей одними губами. Скоро она сможет получить телефон обратно. Скоро я смогу спросить у нее, как там ее рука.

– И в том числе с одной женщиной, – продолжаю я, – которая в это время возвращалась на своей машине из супермаркета. Она оказалась на месте происшествия буквально через несколько секунд после аварии, разминувшись по пути с каким-то черным автомобилем, который беспорядочно метался по дороге. Черным «Шевроле», – говорю я, выбрасывая из головы обвинения в хранении запрещенных средств, которые я подсмотрела в интернете для Мелинды Грей, гадая, не мог ли Ник быть под воздействием каких-нибудь веществ во время аварии. Не хочу закладывать в голову детектива эту мысль.

– Она запомнила номер? – спрашивает он, и я отвечаю, что нет, виня во всем солнце. В тот день солнце светило так ярко, что эта женщина почти ничего не видела.

– Тогда как же она поняла, что это именно «шеви»? – глубокомысленно спрашивает Кауфман.

– Ну это-то она как раз разглядела, – говорю я, понимая, как глупо это звучит. – Эмблему на передней части машины было хорошо видно. Она помнит, что видела золотой галстук-бабочку.

– Как зовут эту женщину? – спрашивает он.

– Бетти Маурер, – отвечаю я, и детектив обещает обязательно поговорить с ней.

– По этой дороге каждый день проезжает достаточно много машин, – говорит он мне. – Это самый короткий путь, отличная альтернатива пробкам на шоссе. То, что эта машина оказалась там примерно во время ДТП, еще не преступление.

Но я не отстаю – спрашиваю, так поговорит ли он с Бетти, и он отвечает, что поговорит. Благодарю детектива за то, что уделил мне время. Кауфман произносит: «Просто это моя работа», и мы заканчиваем разговор.

Возвращая телефон в выжидающе протянутую руку Мейси и спрашивая, как там ее царапина, я теряюсь в догадках, окончательно запутавшись. Ник погиб только потому, что ехал слишком быстро? Я знаю, что он неоднократно превышал скорость. Но есть еще столько всего, что приходится учитывать: от аннулированного полиса по страхованию жизни до предположений того мужика из страховой касательно самоубийства или даже убийства. И есть еще этот судебный запрет, а также тот факт, что какой-то мужчина в шапке и перчатках шарился возле моего дома.

Может, Ник ехал слишком быстро, потому что сам преследовал кого-то, а не наоборот?

Не был ли он преследователем, а не преследуемым?

И тут в голове вновь всплывают слова Мейси про плохого человека, который преследовал их с Ником, и явный страх, наполнявший ее глаза. Это не могло быть просто выдумкой для привлечения внимания. Мейси и в самом деле увидела нечто, что привело ее в ужас.

Смотрю в зеркало заднего вида, как Мейси – беззаботная, словно жаворонок, совсем позабывшая про изъятый у нее телефон – тычет пальчиком в боковое стекло и говорит мне решительно, с неподдельной убежденностью и восторгом – голос у нее звучит нараспев, – повторяя слова: «Слон, мам! Смотри, мам, вон за теми деревьями слон!» – и да поможет мне бог, я тоже туда смотрю, хотя, конечно, никакого слона за этими деревьями нет и быть не может. Слон, который бродит по американской глубинке? Полный абсурд.

– Глупая ты девчонка, – серьезно говорю я, глядя, как солнечный свет отражается от белков ее глаз. – И что же этот слон тут делает?

И когда она щебечет: «Просто гуляет, мамочка!» – меня вдруг охватывает беспокойство.

Мейси сказала Нику, что за ними гонится какая-то машина? Может, она просто это выдумала и из-за этого он поехал быстрее – погнал как сумасшедший, готовый на что угодно, лишь бы оторваться от этой несуществующей машины?

Впервые я спрашиваю об этом Мейси. Спрашиваю ее о машине – осторожно, тщательно подбирая слова, стараясь не сказать что-нибудь не то.

– Мейси, зайка, – говорю я, и голос у меня так и мурлычет, когда я обращаюсь к ней, – ты видела черную машину точно так же, как только что видела того слона среди деревьев? Машину, которая ехала за вами с папой?

Но при упоминании о черной машине она резко замолкает. Отворачивается от меня и смотрит в окно, и с ее лица исчезает всякое подобие улыбки.

Нет, говорю я себе. Нет. Конечно же нет. Ник гораздо более здравомыслящий человек для чего-то подобного. Он никогда не поддался бы капризу ребенка.

Но потом я вижу их вместе в продуктовом магазине: Мейси сидит в магазинной тележке и умоляет: «Быстрей, папочка, быстрей!», и я вижу, как Ник, словно смазанная салом молния, носится взад и вперед по проходам, не заботясь о том, что подумают другие покупатели, потому что все, что его волнует, – это его маленькая девочка в магазинной тележке – счастливая, улыбающаяся, смеющаяся.

Такое уже случалось. Такое уже много раз случалось.

И вот с заднего сиденья опять доносится певучий голосок Мейси, когда она замечает впереди игровую площадку, к которой мы направляемся: горки, качели, «обезьянники» – всего лишь пятнышки на горизонте.

– Быстрей, мамочка, быстрей! – визжит она. Теперь ей не терпится провести день в «бегемотовом парке», в то время как моя нога непроизвольно придавливает педаль газа, и машина незаметно, мало-помалу набирает скорость.