Проснувшись от стука в деревянную филенку, сонно спускаюсь по лестнице и встречаю водителя службы доставки цветов, который дожидается меня возле входной двери. Он появляется уже в третий раз на этой неделе и всегда незадолго до восьми утра, что слишком рано. Должно быть, сидит в своей машине на улице и ждет приличествующего времени, чтобы постучать в дверь. Никому не нужны цветы, когда умер любимый человек, но они все равно приходят, эти цветы, раз за разом пробуждая меня ото сна. Я благодарю курьера, совершенно уверенная, что ему уже надоело постоянно видеть меня в пижаме, с растрепанными волосами, со слипшимися глазами и с неприятным запахом изо рта по утрам. Закрываю дверь и смотрю в окно на свидетельства вчерашней грозы.

Они повсюду.

Ветви деревьев оторваны от более толстых сучьев и беспорядочно разбросаны по земле; в полуквартале дальше по улице оборвана линия электропередачи – провода лежат прямо на проезжей части. Тянусь к выключателю люстры и щелкаю им – света нет. Электрической компании потребуется несколько часов, чтобы исправить ситуацию, а мы с Феликсом и Мейси тем временем сидим без света, кофе и телевизора. Того, без чего жить затруднительно. По нашей лужайке разбросано содержимое перевернутого мусорного бака: какая-то коробка, пакет из фастфуда, пустой контейнер из-под наполнителя для кошачьего туалета; на крыше соседнего дома не хватает черепицы. На улице лужи – в мутной дождевой воде купаются маленькие птички, которые ополаскивают в ней крылышки, а затем, словно собака Харриет, встряхиваются, поднимая облачка брызг. Выглянуло солнце, безуспешно пытаясь высушить землю. На это потребуется время. Рядом с одной из луж сидит краснокрылый дрозд, наблюдая за мной сквозь стекло.

Я выглядываю через заднюю дверь, в сторону беседки, чтобы посмотреть, сохранились ли там грязевые следы того человека. Их там нет. Эти комки грязи давно смыло ливнем, но я убеждаю себя, что они и в самом деле были там, что это был не просто сон. Грязные ботинки Ника у входной двери – лишнее тому подтверждение, как и его дождевик, накинутый на дверную ручку. Я ничего не выдумала.

В доме тоже есть свидетельства грозы. Харриет, напуганная раскатами грома, нагадила на ковер. А еще изгрызла подлокотник дивана и забытые Ником спортивные туфли, в которых он ходил в спортзал, так что кусочки тканевой обивки и синтетические волокна разбросаны по всей комнате, как тот мусор по лужайке. Грязные отпечатки лап Харриет видны на полу в прихожей.

Наверху, в нашей с Ником постели, Мейси, которая полночи пряталась от шума ветра и дождя, все еще спит, дверь в спальню плотно закрыта. Посреди ночи я услышала ее плач и приглушенное бормотание «Нет, нет, нет, нет, нет!», когда она сердито и бессознательно пинала простыню. Из-за того, что кондиционер не работает, а окна были закрыты по причине дождя, в доме стоит невыносимая жара. Всю бессонную ночь я наблюдала, как градусник термостата поднимается до восьмидесяти четырех градусов, и слушала, как порывы ветра со скоростью пятьдесят миль в час сотрясают дом. Пока мы спали, между ног у меня скапливался пот, отчего тонкая простыня прилипала к ним, пока неугомонная Мейси не сдернула ее с меня.

А потом я лежала в постели, по-прежнему без сна, пытаясь вспомнить, каково это – слышать тихое посапывание Ника, лежащего рядом со мной, ощущать, как его тело прижимается ко мне, руки, торс и ноги параллельны моим.

Но оказалось, что я уже этого почти не помню.

У нашего города не самая лучшая репутация в плане хорошей погоды. Двадцать с лишним лет назад по нашим краям пронесся опустошительный торнадо, сделав нас знаменитыми. Никто не слышал о нашем маленьком городке до тех пор, пока на него не обрушился смерч категории F5[40], который срывал дома с фундаментов и разбрасывал автомобили по всему городу, оставив на своем пути десятки убитых и сотни раненых. Теперь наш городок ассоциируется с торнадо точно так же, как Новый Орлеан – с ураганом[41]. Я прохожу по дому, прибирая беспорядок, оставленный перепуганной Харриет, и радуюсь, что это была всего лишь гроза и ничего больше. Меня не удивляет, что, проснувшись, Мейси не хочет покидать безопасные пределы нашего дома. Но у отсутствия электричества есть и свои плюсы: без электричества не будет ни опостылевших блинчиков из микроволновки, ни телевизора – ни «Губки Боба», ни «Макса и Руби». Вместо этого тебе обещают глазированные пончики от «Криспи Крим»[42] и поездку в парк. И вот она неохотно вылезает из постели, переодевается из пижамки в мягкие хлопковые шортики и футболку без рукавов, и мы вчетвером садимся в машину – Феликс, Мейси, Харриет и я. Чтобы хоть чем-то занять Мейси, протягиваю ей свой телефон.

Еще нет и десяти утра, и после того, как мы разделываемся с пончиками и кофе, я принимаю решение съездить на Харви-роуд. Это не та мысль, которая вдруг приходит мне в голову прямо в тот момент, – это то, о чем я думала всю ночь, вскидываясь и ворочаясь в постели, пока за окном бушевала летняя гроза. И теперь, когда я еду по городу к месту гибели Ника, передо мной опять предстает знакомая картина. По обе стороны улицы, вдоль прямой перед этим ужасным поворотом появляются усадьбы с лошадьми. Это большие старые особняки, недавно реконструированные, или же современного вида фермы с конюшнями, амбарами, огороженными загонами и множеством других хозяйственных построек, которые я не могу определить, расположенные в той части города, которая формально не относится к городской черте. Здесь все не так, как в других его районах. В первую очередь явно не хватает каких-либо коммерческих строений – нет ни магазинов, ни автозаправочных станций, ни водонапорных башен. Повсюду вокруг себя я вижу лишь дома и деревья, дома и деревья – и, естественно, лошадей. Там есть церковь, замечательная пресвитерианская церквушка, примыкающая к небольшому кладбищу, которое кажется странно гостеприимным со своими железными воротами и густыми зарослями кустарника. Улицы узкие и пустые, и когда я опускаю стекло, обвевающий меня воздух пахнет свежестью и чистотой, хотя и с отчетливым металлическим привкусом вчерашнего ночного дождя.

Сегодня я не доезжаю до того поворота, хотя вижу его впереди, и мне интересно, увидит ли его Мейси. Узнает ли она это место? Мой придорожный мемориал заметно покосился набок – спасибо ветру и дождю. Цветы, которые я возложила к белому деревянному кресту, теперь разбросаны по обочине дороги, но при этом их количество увеличилось, давая мне понять, что кто-то еще побывал здесь и оставил цветы на том месте, где погиб мой муж. Похоже, что таких было много, потому что всякие подарки и цветы в изобилии. Мокрый плюшевый мишка, крестик из веточек… Еще цветы… На белом деревянном кресте красуется бейсболка «Чикаго Беарз»[43], а на меня смотрит сине-оранжевая дужка буквы «Си». Коннор тоже побывал здесь – Коннор, у которого сезонные билеты «Чикаго Беарз» на двоих с Ником, два места на тридцатиярдовой линии. Они проводили каждое второе воскресенье вместе на «Солджер филд»[44], с августа по декабрь, ели хот-доги и пили пиво.

Вместо того чтобы ехать дальше, к этому повороту, сворачиваю в жилую зону и останавливаю машину перед одним из больших домов. Мейси смотрит на меня поверх моего телефона.

– Куда мы, мам? – интересуется она, оглядывая дома и замечая вдалеке лошадь, которая привлекает ее внимание. Клейдесдальской породы, гнедой масти, с белыми широкими чулочками на ногах. Я кое-что знаю о лошадях благодаря детской одержимости ими. Я коллекционировала фигурки и до одури копалась в книгах.

– Просто немножко прогуляемся, – говорю я, доставая из багажника двухместную коляску, после чего усаживаю в нее сначала Феликса, а затем Мейси и прицепляю к ошейнику Харриет поводок.

Если детектив Кауфман не собирается устраивать подомовой обход, как это у них называется, то я решила, что вполне могу попробовать и сама. Оказавшись здесь, так близко от места происшествия, я просто не могу поверить, что никто не слышал грохота или не видел обломков, раскиданных по противоположной стороне улицы. Наверняка кто-то что-то слышал, кто-то что-то видел. Я вступаю в этот зажиточный район, словно какой-нибудь политический кандидат, который собирается выступить здесь с пламенной речью, чтобы собрать голоса, а собака и дети – это советники моей предвыборной кампании.

На сей раз Мейси особо не капризничает – прогулки ей гораздо больше по вкусу, чем походы за продуктами, – и пока она может зависать у меня в телефоне, собирая виртуальные леденцы и смахивая их с экрана, в мире все тихо и спокойно. Она отрывает взгляд от мобильника, чтобы быстро осмотреть улицу, и я почти убеждена, будто знаю, что творится у нее в голове, когда Мейси обводит взглядом горстку припаркованных поблизости автомобилей в поисках черной машины, как это только что сделала я сама.

Однако здесь нет такой машины, насколько я вижу.

Утро тихое и безветренное. За заборами загонов бродят лошади, щиплют мокрую травку. Харриет поджимает хвост – она не такая храбрая. Дергаю за поводок, поторапливая ее.

Первая дверь, к которой я подхожу, принадлежит живописному, фермерского вида дому с отдельно стоящим гаражом, выкрашенному в лимонный цвет, с отделкой цвета ржавчины. Во дворе растут огромные деревья, а подъездная дорожка длинная и широкая. Когда мое войско подходит к входной двери, я поворачиваюсь к Мейси, вытаскиваю ее маленькое тельце из-под привязного ремня коляски и говорю ей, чтобы она вместе с моим телефоном шла поиграть под дерево. Указываю на виднеющееся вдалеке, футах в тридцати или даже больше, дерево с чешуйчатой коричневой корой и крошечными цветочками, большинство из которых, сорванные во время грозы, сейчас валяются на земле.

– Там больше тени. Тебе будет лучше видно экран, – говорю я, провожая взглядом Мейси до кизилового дерева и глядя, как она усаживается на землю под ним, намочив свои шортики на попе. После этого тихонько стучу в дверь, ощутив, как все у меня внутри переворачивается, когда открывается дверь и передо мной появляется мужчина средних лет с круглым лицом и редеющими волосами. Они у него седые – серые, как и глаза. Он оценивающе смотрит на меня, явно в недоумении.

– Да? – спрашивает этот мужчина, и я отвечаю на его следующий вопрос, прежде чем он успевает его задать.

– Вы меня не знаете, – говорю я, когда в дверях появляется еще и женщина, вопросительно нахмурив брови. – Меня зовут Клара. Мой муж погиб на соседней улице. Всего несколько дней назад. В автомобильной катастрофе, – объясняю я им обоим, хотя, судя по их взглядам, мне не нужно больше ничего говорить. Они уже поняли, кто я такая.

Присмотревшись, вижу вдалеке тот поворот дороги, а рядом с ним – тот злополучный дуб. С того места, где я стою, мне они прекрасно видны. Кто-то мог сидеть здесь, на этом самом крыльце, потягивая холодный чай, или качаться вон на тех качелях, наблюдая за тем, как чуть дальше, словно какое-то спортивное состязание, разворачивается катастрофа: машина – а может, и две – несется по улице на головокружительной скорости. Неумолимый удар, взлетевшие в воздух обломки; наверняка было слышно и звук столкновения.

– Мы слышали, – говорит женщина, выходя на крыльцо и останавливаясь ближе ко мне. Я чувствую, как сердце у меня ускоряет бег – она слышала! – но только лишь для того, чтобы опять впасть в уныние после ее следующих слов: – Мы слышали, что там произошло, лапочка. Такое печальное событие… Нас не было дома, когда это случилось, но мы видели это в новостях. Просто не могли в это поверить. Прямо на нашей улице… Какой кошмар… Что вы от нас хотите?

– Я надеялась, что вы что-нибудь заметили, – признаюсь я. – Может, вы видели, как все это произошло…

Она кладет руку мне на локоть. Это теплое и доброе, но в то же время какое-то чужое, незнакомое прикосновение.

– В газете писали, что причиной было неосторожное вождение, – сдержанно произносит женщина, и я едва заметно киваю и шепчу, что в газете вполне могли и ошибаться. Но у нее в глазах лишь жалость и сомнение. Она мне не верит. Она считает, что это я ошибаюсь.

– Иногда лучше убедиться собственными глазами… – рассеянно произносит женщина, и я отстраняюсь, когда она говорит, что очень сожалеет о моей потере, но где-то в глубине души я сомневаюсь, что это и в самом деле так.

Я забираю Мейси из-под дерева, мы уходим; на сей раз Харриет бежит впереди.

Во втором доме никого нет, и хотя после нашего появления внутри вроде слышится какой-то шум, к двери никто не подходит. Дверь гаража открыта, на лужайке валяется детский велосипед. Из окна второго этажа доносятся звуки гитары. Я звоню в дверь, а затем дважды стучу, прислушиваясь и ожидая услышать шаги, спешащие на мой зов. Однако никто не открывает.

Продвигаюсь все дальше и дальше. Участки в этом районе как минимум в акр, а то и в два. Чтобы дойти от одного дома до другого, требуется время. Идем прямо по проезжей части, потому что здесь нет тротуаров. Но это не страшно, поскольку машины тут ездят очень редко. Хозяйка соседнего дома, женщина лет тридцати с небольшим, уже на улице, несет своей гнедой охапку сена – той самой лошади, которой мы любовались издали. Она приветствует меня улыбкой, и я говорю ей, кто я такая.

– Клара, – говорю я, – Клара Солберг. – А затем шепотом добавляю про мужа, который погиб неподалеку.

– Можно мне погладить лошадку? – просит Мейси, выбравшись из коляски и большими шагами устремившись к гнедой лошади, уже протягивая руку.

– Мейси… – говорю я, чтобы остановить ее, но женщина говорит, что все нормально. Моя дочь знает, что лучше не гладить незнакомое животное, сначала не спросив разрешения. Но она все-таки спросила, напоминаю я себе. Мейси просто не стала дожидаться ответа. Это вполне в ее духе – вечно непоседливая, вечно спешит, неспособна успокоиться и подождать. Детям так трудно, когда их просят подождать…

– Леди спокойная. Она любит детей, – говорит женщина, отыскивая морковку для Мейси, чтобы угостить гнедую, в то время как Харриет втискивается мне между ногами, пытаясь спрятаться. Иногда я ловлю себя на том, что пытаюсь разобраться в страхах Харриет, ее боязни громких голосов, грозы, существ крупней ее – силюсь сложить воедино кусочки головоломки ее жизни до того, как Ник нашел ее, забившуюся в самую глубину вольера, едва живую, неспособную даже пошевелить лапами. Она была в ужасе, запертая в одном из этих заведений, именуемых «приютами с высоким уровнем умерщвления»[45] – камере смертников, где кошки и собаки сидят в ожидании своего часа. Это был лишь вопрос времени, когда кто-нибудь вколет ей большую дозу пентобарбитала натрия, если б Ник вовремя не нашел ее. Я осторожно провожу рукой ей по голове – это была собака Ника, а не моя.

Но теперь моя.

И вот теперь, когда Мейси наконец отвлеклась, а ее ручка без особого изящества гладит лошадиную гриву, больше ероша ее, я спрашиваю эту женщину, не видела ли она что-нибудь, не слышала ли что-нибудь, была ли она дома или нет. Что я хочу конкретно спросить, так это не видела ли она черную машину, которая, вероятно, поджидала Ника, чтобы выскочить на него из-за деревьев, или была спрятана на узкой подъездной дорожке, скрытая листвой. Но этого я не говорю.

– Я была дома, – рассказывает мне женщина, – и услышала грохот. Это было просто… – Она замолкает, закрывает глаза, качает головой и говорит мне: – Ужасно. Этот грохот… Хотя я ничего не видела.

С этими словами женщина ведет всех нас на свой задний двор, откуда я отчетливо вижу лишь выкрашенную красной краской стену соседского сарая, который полностью заслоняет обзор.

– Я посмотрела, не поймите меня неправильно, – говорит она. – Я хотела узнать, что произошло. Даже подумывала сесть в машину и объехать вокруг квартала. Мне было любопытно, – смущенно признается эта женщина, добавив: – И, конечно, немного тревожно. Но потом я услышала сирены – «скорые», пожарные, не знаю уж кто еще – и поняла, что буду только мешать. Помощь была уже в пути.

– Большое спасибо, что уделили мне время, – говорю я, после чего подзываю Мейси и мы готовимся уходить. Я прощаюсь; женщина говорит, что сожалеет о моей потере. Все сожалеют. Весьма сожалеют. Но все они еще и чувствуют облегчение оттого, что это случилось со мной, а не с ними.

Похожее происходит еще в трех домах – хозяева были дома, но никто ничего не видел, – а в четвертом доме опять тишина. Свет выключен, гараж закрыт, на крыльце стоит посылка службы доставки, все еще мокрая после вчерашней грозы. «Дженис Хейл» – написано на наклейке с адресом; на коробке – логотип «Заппос»[46]. Некая Дженис Хейл заказала себе новые туфли.

Иду дальше, стучу в дверь следующего дома, но никто не отвечает, и к этому времени я уже слишком далеко от Харви-роуд, так что это в любом случае кажется пустой тратой времени. Собираюсь уже уйти, но не успеваю сделать и трех шагов, как слышу женский голос, кричащий мне: «Эй! Эй!»

Повернувшись обратно, вижу распахнутое окно и лицо, прижатое к стеклопластиковой сетке.

– Чем могу вам помочь? – спрашивает его обладательница, когда Мейси испуганно прижимается к моим ногам. Феликс по-прежнему мирно спит в коляске, греясь на теплом летнем солнышке. Скоро ему потребуется поесть, хотя я подготовилась к этому, набив пакет с подгузниками бутылочками с молочной смесью и дистиллированной водой, как советуют на сайтах для родителей новорожденных.

– Ищете Тэмми? – предполагает она. – Она сейчас на работе.

Я не утруждаю себя вопросом, кто такая Тэмми. В другой руке у моей собеседницы сигарета, кончик которой горит янтарно-красным. Дым выплывает из окна на нас с Мейси, которая тоже кашляет, преувеличенно громко, но все же это настоящий кашель.

– Иди-ка поиграй, – говорю я Мейси, ероша волосы у нее на голове и мягко отталкивая ее прочь. – Когда она будет дома?

– Думаю, где-нибудь завтра, – отвечает мне эта дамочка. – Она в резерве, вы в курсе?

Откуда мне это знать?

– Пару дней назад ей пришлось слетать в Арканзас или куда-то типа того. Может, в Алабаму… Точно не знаю. Я вообще никогда не знаю, где она сейчас – наверху или внизу, на земле или в небе.

А когда я непонимающе смотрю на эту женщину, она говорит мне, насколько Тэмми терпеть это не может, насколько непредсказуема природа ее работы и насколько отвратительны эти уродливые форменные костюмы, двубортные платья и форменные шарфики.

– Настолько терпеть не может, что просто дивишься, как это она еще не попробовала найти себе какое-нибудь другое занятие… – А потом, словно в продолжение темы работы Тэмми, она без всякого перехода спрашивает у меня грубым, чуть ли не мужским голосом: – Вам что-то нужно?

– Нет, – отвечаю я, качая головой, совершенно уверенная, что не найду здесь то, что ищу. Можно будет вернуться, решаю я. Я вернусь через день или два и спрошу эту самую Тэмми. Но тут же передумываю, не желая упускать подвернувшуюся возможность. Как и на других участках, подхожу ближе к открытому окну и говорю этой женщине, кто я и чего хочу, и на этом останавливаюсь, ожидая, пока она заполнит пробелы.

– Я была в магазине, – сообщает мне эта тетка. – За сигаретами ездила.

И когда я уже думаю, что это все, что ее ответ – однозначное «нет»: она ничего не видела и не слышала, ее даже не было дома, – эта женщина вдруг говорит:

– Я ехала домой сразу после того, как это случилось. Я и вызвала полицию, понимаете? Когда увидела, что та машина разбита вдребезги.

При этих словах у меня замирает сердце. Я представляю себе, как мелкие осколки разлетаются по асфальту улицы. Ника, разлетевшегося вдребезги, его маленькие кусочки повсюду… Я натужно сглатываю и прижимаю руку к лицу, чтобы не заплакать.

– Было что-нибудь еще? Вы еще что-нибудь видели? – умоляю я срывающимся голосом, захлебываясь словами. Оглядываюсь на Мейси, чтобы убедиться, что она не слышит о том, что ее отец разбился вдребезги. – Там был кто-нибудь еще?

Женщина ненадолго задумывается, прежде чем сказать мне, что по дороге домой встретила еще одну машину, другую машину, где-то в полумиле или четверти мили от места происшествия.

– В другой ситуации я не обратила бы на нее внимания, – говорит она, после чего объясняет, что запомнила эту машину только из-за того, что та выкатилась на встречку, на ее полосу, и ей пришлось резко отвернуть на гравийную обочину, чтобы избежать столкновения.

– Этот сукин сын ехал слишком быстро, – говорит она. – А наверняка еще и по телефону трещал, понимаете? Или эсэмэску строчил.

Эта женщина посигналила, показала водителю средний палец и двинулась дальше. Не прошло и трех минут, как она подъехала к тому повороту, где погиб Ник.

– Вы видели того водителя? – спрашиваю я, но на это она отвечает, что нет – солнце в тот день сияло так ярко, что она почти ничего не видела.

– Ну а машина? – спрашиваю я. – Можете рассказать что-нибудь про машину?

– Она была темная, – говорит эта женщина, явно напрягая память. – Да, вроде какая-то темная.

Я киваю.

– Черная? – продолжаю спрашивать я, надеясь на решительное «да». Мне нужно, чтобы она сказала мне, что эта машина была черной. Мне нужны доказательства – чтобы кто-то, кроме Мейси, рассказал мне о том, что видел, чтобы подтвердил, что эта черная машина существует в действительности, а не просто плод активного воображения маленькой девочки.

И именно это моя собеседница и делает. Кивает и говорит, что да, черная. Вроде. Скорей всего.

– Думаю, что вполне возможно, – говорит она, глубоко затягиваясь сигаретой и выдувая дым сквозь сетку прямо на меня. – Думаю, что она вполне могла быть и черной.

И я решаю, что этого достаточно. Для меня этого достаточно. На данный момент.

– Простите, что ничем не смогла вам особо помочь, – говорит женщина, но я заверяю ее, что она помогла куда больше, чем думает.

– Большое спасибо, что уделили мне время, – говорю я.

– И еще кое-что, – говорит она, когда я уже собираю свой отряд, готовясь уходить. – Я только что вспомнила кое-что еще, – добавляет эта женщина, постукивая себя по виску указательным пальцем. – Солнце было таким ярким, что я ту машину особо не разглядела. Приходилось смотреть вниз, на проезжую часть, чтобы не так слепило глаза. Но я все-таки кое-что запомнила касательно этой машины. Это была одна из тех машин, у которых золотой крест спереди.

– Золотой крест? – удивленно переспрашиваю я.

– Да. Золотой крест. Типа как логотип, или как там это называется… Эмблема. Золотой крест.

Практически выхватываю из рук у Мейси свой смартфон и набираю эти слова: «автомобиль с логотипом в виде золотого креста», и результат мгновенно появляется у меня на экране вместе с десятками подобных изображений: знаменитая эмблема «Шевроле» – золотой галстук-бабочка.

– Вот эта? – спрашиваю я, поднося телефон к окну, чтобы ей было лучше видно.

Женщина улыбается, обнажив ряд кривых зубов, пожелтевших от смолы и никотина.

– Она самая, – подтверждает она.

Черный «Шевроле». Вот то, что я ищу.

– Еще раз спасибо, что уделили мне время, мэм, – говорю я этой женщине, после чего добавляю: – Я не расслышала вашего имени.

И она отвечает, что ее зовут Бетти. Бетти Маурер.

– Спасибо, что уделили мне время, Бетти, – говорю я, и на сей раз мы окончательно уходим.