Я машинально накрываю стол на троих. Мейси вприпрыжку подбегает к столу, радостно восклицая: «Папа пришел! Папа пришел!» – и только тогда я осознаю свою ошибку. Здесь слишком много тарелок, вилок и ложек для нас с Мейси.

– Нет-нет, зайка, – говорю я, – папы сегодня не будет дома. – После чего горестно, трясущимися руками убираю тарелку Ника с обеденного стола.

Когда на столе только наши с Мейси тарелки, выглядит он уныло, поэтому я переставляю их на кухонный столик, более узкий и компактный, а свободное пространство на нем не так бросается в глаза. На ужин я готовлю запеченные макароны с сыром, любимое блюдо Мейси. Я не готовила ужин с тех самых пор, как Ника не стало, но сегодня вечером все-таки пытаюсь – как способ компенсировать свое сегодняшнее выступление у Мелинды Грей. Достаю из кухонного шкафчика угощение и для Харриет – в качестве извинения за то, что отчитала ее, когда счищала засохшую мочу с пола в гостиной.

– Папы сегодня не будет дома к ужину, – говорю я, когда Харриет тянется ко мне носом. – У него срочная работа. – И, как всегда, благодарна Мейси, когда она не давит на меня, спрашивая, когда же папа закончит с этой работой.

– Папа всегда работает, – говорит дочь, и я чувствую, как в ней закипает гнев, раздражение из-за неумолимого рабочего графика папы. Но Мейси больше ни о чем меня не спрашивает, не пытается выяснить, когда именно он будет дома.

Пока готовится ужин, я еще раз открываю веб-сайт банка «Чейз», решив еще раз попытаться получить доступ к учетной записи моего отца. Если у него финансовые трудности, мне нужно знать об этом. При первой попытке ввести пароль получаю отказ. Руководства по составлению паролей – просто с ума сойдешь, они требуют использования одновременно и цифр, и букв, и специальных символов, без последовательных или повторяющихся знаков. Это не может быть просто дата рождения или имя. Когда моя вторая попытка тоже отклоняется, я сдаюсь, как и в прошлый раз, не желая, чтобы мой отец был уведомлен о том, что были предприняты три неудачные попытки получить доступ к системе. Он был бы оскорблен, если б узнал, что я проверяю его, сомневаюсь в его умственных способностях и финансовом положении. Мой отец так много сделал для меня… Он – это почти все, что у меня осталось. Я не могу его сейчас потерять.

Ни Мейси, ни я почти ничего не едим, и Харриет поручается подобрать остатки. Я отправляю дочку в соседнюю комнату к телевизору, чувствуя себя как-то спокойнее, когда к нам присоединяются дурашливые голоса Губки Боба и его дружка Патрика. Я нечасто позволяю Мейси посмотреть «Губку Боба», но сегодня она это заслужила. Выпускаю Харриет на улицу, позволяя ей побродить в пределах штакетного забора из красного кедра, пока ветер не принес летнюю грозу, а затем возвращаюсь в дом, чтобы убрать посуду со стола и поставить ее в раковину. Весь день синоптики предупреждали о неминуемом приближении грозы с интенсивными электрическими разрядами, проливным дождем и градом. Сам день был биполярным: солнце, затем облака, солнце, затем опять облака, как будто никак не мог определиться. Гроза еще не началась, но уже приближается.

Я опять беру свой телефон и ноутбук и принимаюсь за работу.

Первый телефонный звонок, который я делаю, – в компанию по страхованию жизни. Я не знаю, как в таких случаях полагается действовать. Это я должна позвонить им в случае смерти застрахованного или они сами позвонят мне? Нужно ли подавать заявление или они просто знают, что Ник мертв? Читают ли они некрологи и извещения о смерти? Задаюсь этими вопросами, понимая, как по-дурацки это звучит, и все же размышляю об этом. Когда родилась Мейси, Ник оформил на себя полис пожизненного страхования на случай смерти, назначив меня в качестве основного выгодоприобретателя, а моего отца – в качестве второго. Мой отец также должен был получить наших детей, если нас с Ником вдруг обоих не станет. Ник застраховал свою жизнь, потому что хотел быть уверенным, что я не пропаду, если с ним что-нибудь случится, и этот полис был вторичным по отношению к тому, который требовался при оформлении кредита на осуществление стоматологической деятельности. Это были два разных полиса, чтобы не было никакой бюрократической волокиты, если мне вдруг когда-нибудь понадобится получить доступ к средствам.

И вот я нахожу эти документы и указанный в них бесплатный номер телефона – отчаянно нуждаясь в этих страховых деньгах, чтобы покрыть растущие счета, заменить вышедший из строя кондиционер и многое другое, – и звоню в страховую компанию. Отвечает какая-то женщина, и я сообщаю ей, что мой муж погиб и что мне нужен доступ к его средствам по страхованию жизни. В моих устах это звучит настолько холодно и бездушно, что я сразу понимаю, почему супругов первыми допрашивают по делу об убийстве, когда оформлено страхование жизни. Насколько это легко – убить свою вторую половину, а потом нажиться на этом? Я уверена, что по телефону для этой женщины все выглядит так, будто меня интересуют только деньги. Я хочу рассказать ей про кондиционер и о том, что он не работает, о процентах, которые быстро накапливаются на моей кредитной карте после покрытия расходов на похороны Ника. Хочу рассказать ей о своей семье, о своих детях, о четырехлетней Мейси и новорожденном Феликсе, чтобы она поняла, что я не настолько бездушная и алчная, какой могу показаться по телефону. Я хочу сказать ей, что у меня есть дети – семья, которую я должна содержать.

Но, похоже, это ее совершенно не волнует.

– Вам нужно подать заявление на выплату страховой суммы и предоставить заверенную копию свидетельства о смерти, – говорит она мне, голос ее звучит механически и без каких-либо эмоций. Эта женщина не говорит, что сожалеет о моей утрате, не выражает ни капли сочувствия, а когда я спрашиваю, скоро ли получу деньги, она отвечает, что у страховой компании есть тридцать дней, чтобы рассмотреть заявление, а затем, если все подтвердится, они выпишут чек.

– В каком это смысле «если все подтвердится»? – спрашиваю я. Есть люди, которые оформляют документы на кого-то, кто все еще жив, в надежде на большое денежное вознаграждение?

– В том смысле, что не обнаружится каких-либо оснований для отказа в выплате, – говорит она мне.

– Например? – уточняю я. С какой это стати они вообще могут отказать выгодоприобретателю в причитающихся ему денежных средствах? Вроде как это довольно жестоко и безжалостно по отношению к тому, кто только что потерял любимого человека.

– Например, в случае самоубийства, – объясняет она. – В наших полисах есть пункт касательно суицида, согласно которому мы отказываем в выплате, если страхователь покончит с собой в течение первых двух лет действия полиса.

На что я говорю ей, что у Ника этот полис уже более двух лет, хотя это совершенно неважно, поскольку Ник ни за что на свете не стал бы намеренно врезаться на машине в дерево, когда на заднем сиденье в детском кресле сидел наш маленький ребенок.

Или все-таки стал бы? Возможно ли такое? Примолкаю, чтобы поразмыслить, и хватаюсь за деревянный стол для поддержки. В те дни перед смертью Ник был каким-то не таким, нервным и взвинченным. Я спросила его, в чем дело, – я это заметила. Он, как и я, винил во всем усталость. Когда в последние недели моей беременности Феликсом живот у меня максимально увеличился, нам обоим стало почти невозможно заснуть. Судороги неумолимо будили нас посреди ночи – эти пронзительные боли в ногах, из-за которых Ник был вынужден массировать мне икры в час, в два и в три часа ночи. Мейси, обеспокоенная ожидаемым появлением на свет братика, тоже перестала хорошо спать, сознательно или бессознательно опасаясь, что младенец скоро станет для нас главным и наша любовь к ней ослабнет, разделенная надвое. Усталость тяжким грузом навалилась на всех из нас, и с появлением на свет Феликса мы были благодарны тому, что беременность осталась позади.

В те дни, предшествовавшие рождению Феликса, Ник представлял собой сплошной комок нервов. Он дважды поцапался со мной, что было совершенно на него не похоже. Он повышал на меня голос, кричал, а я кричала в ответ, обозвав его словом, которое теперь хотела бы взять обратно. «Не будь таким дерьмом, Ник! – вот что я тогда сказала. – Ты ведешь себя как последнее дерьмо!» Больше всего на свете мне хотелось бы, чтобы Ник сейчас оказался здесь, стоял передо мной и я могла бы повернуть все вспять. Я хочу протянуть к нему руку – вместо того чтобы, как тогда, раздраженно отстраняться, вырывая свои руки из его рук, когда он тщетно пытался обнять меня. Я была способна затаить обиду как никто другой.

И вот теперь я задаюсь вопросом: не было ли дело во мне? Не моя ли это вина? Не я ли сама отправила его в объятия Мелинды Грей?

Это так не похоже на Ника – выходить из себя, но опять-таки я винила во всем переутомление, необходимость заботиться о двух детях вместо одного. Хотя вдруг это было нечто большее? В его семье имелись проблемы с психическим здоровьем, случаи депрессии и шизофрении – мы обсуждали это, когда принимали решение создать семью.

Но самоубийство?.. Нет, только не Ник. Ни в коем случае. У него было столько всего, ради чего стоило жить: его практика, наша семья… Он никогда бы не покончил с собой – во всяком случае, таким образом, когда Мейси тоже была в машине. Но те, у кого есть склонность к суициду, не всегда мыслят здраво, когда их охватывает всепоглощающее чувство отчаяния и безысходности, неистовая потребность заставить все это исчезнуть, все это остановить. У меня перед глазами внезапно возникает образ Ника – его нога вжимает педаль акселератора в пол, а впереди маячит это дерево, и он целится в него, когда гонит по Харви-роуд, думая только об одном: покончить с такой жизнью. На глаза мне наворачиваются слезы, и я начинаю плакать. «Только не Ник! – умоляю я. – Только не Ник!» Хотя он мог терзаться чувством вины. Может, он прекратил свой роман с Мелиндой Грей и она пригрозила рассказать обо всем мне, так что он не видел другого способа исправить ситуацию, кроме как покончить с собой…

И тут женщина по телефону говорит, прерывая мои размышления:

– Или в случае намеренного убийства. – Тут же пояснив: – Иногда в таких случаях тоже возникает задержка, поскольку представитель отдела по урегулированию страховых случаев должен связаться с полицейским управлением и убедиться, что выгодоприобретатель не подозревается в смерти страхователя.

Слезы прекращаются, и я немедленно ощетиниваюсь.

– Я не убивала своего мужа! – восклицаю я.

– А я и не говорю, что вы это сделали, – отвечает она, после чего спрашивает у меня номер полиса, и я диктую его ей. Ей нужно будет отправить мне пакет документов, в котором будет указано все, что им от меня требуется для оформления запроса. А затем на другом конце провода воцаряется тишина, поскольку эта женщина наверняка вводит номер полиса в компьютер и ждет, пока тот думает. Но, судя по всему, это продолжается слишком уж долго – это томительное вращение колесика на экране компьютера, – поскольку женщина просит меня повторить номер полиса еще раз. Наверное, она ввела его неправильно, и компьютер сообщил ей об этом. И вот я вновь диктую этот номер, на сей раз медленней, чтобы она нигде не ошиблась. Но за моими словами опять следует молчание. Слишком долгое молчание, и я уже начинаю беспокоиться.

– Что-то не так? – спрашиваю.

– Действие этого полиса было прекращено, мэм, – говорит она мне, и у меня настолько стискивает грудь, что становится трудно дышать.

– Это как? – выдыхаю я. – Это просто невозможно!

Хотя при этом думаю, что в этом нет ничего невозможного: просто банк, выдавший кредит на открытие практики, опередил меня и забрал все подчистую – и мою долю, и собственную. Они забрали свой кредит из страховки, предназначенной для меня. Как такое может быть? Я готова бороться за то, что принадлежит мне, уже думаю, что надо нанять адвоката и подать в суд, но тут женщина на другом конце телефонной линии объясняет мне, что четыре недели назад – она называет какую-то ничего не говорящую мне дату в мае – Ник аннулировал полис страхования жизни. Сам Ник, а не банк, выдавший ему кредит. Средства уже выплачены.

– Этого не может быть… – запинаясь, выдавливаю я, не в силах представить себе, чтобы Ник выгреб все те деньги, которые он откладывал, чтобы защитить детей и меня в случае своей смерти. – Это наверняка какая-то ошибка!

И сердце у меня учащенно бьется, когда я вдруг осознаю, что Ник мертв, а у нас с Феликсом и Мейси ничего нет. Совсем ничего. Только дом, стоимость которого не выплачена и который по-прежнему принадлежит банку, куда Ник ежемесячно отправлял чеки, паршивенький сберегательный фонд для будущего обучения Мейси в колледже – и долги. Долгов больше, чем я могу себе представить, и они быстрыми темпами растут с каждым днем.

Я говорю этой несчастной тетке на другом конце провода, что она наверняка ошибается. Голос у меня дрожит, и я быстро теряю контроль над собой. Я говорю ей, что она совершенно точно допустила где-то дурацкую ошибку. Повторяю это трижды, и с каждым разом мой голос звучит все злее и требовательней. Я требую позвать к телефону кого-нибудь еще – кого угодно, кого-нибудь из начальства. И когда этот человек берет трубку, я говорю ему, какая дура эта первая женщина и что он должен помочь мне отыскать средства со страховки моего мужа прямо сейчас.

– Прямо сейчас! – повторяю я еще раз на тот случай, если в первый раз он недослышал. – Прямо сейчас!

– Этот полис аннулирован, мэм, – без обиняков заявляет мужчина раздражающе спокойным голосом, даже не потрудившись извиниться за некомпетентность той первой дамы.

– Вы ошибаетесь, – возражаю я, но он уверяет меня, что это не так.

– Я сейчас вам докажу, – говорю я ему, с полной уверенностью в своей правоте открывая этот счет в интернете, чтобы и самой в этом убедиться – а потом сделать скриншот и как-нибудь отправить его ему: вот, пожалуйста, на полисе Ника и в самом деле имеются доступные средства.

Но вместо этого обнаруживаю, что полис и в самом деле аннулирован, а средства переданы Нику. Сердце у меня перестает биться, голова кружится. Руки, лежащие на клавиатуре, становятся потными и липкими. Я стараюсь изо всех сил, но не могу дышать. «Дыши, Клара, – говорю я себе. – Дыши!»

Что Ник сделал с этими деньгами и почему?

Ник не просто оставил меня – он оставил меня без единого цента…

Даю отбой, прекращая разговор с тем мужиком.

Я не могу сейчас на всем этом сосредоточиться. Вопросов становится все больше. Так много вопросов… Ладно: я найду работу, попрошу помощи у своего отца, возьму в долг у родителей Ника… Но почему он отменил полис и на что профукал все эти деньги? На себя? Я должна это выяснить. Это как-то связано с Мелиндой Грей? Запускаю поисковик и еще раз набираю ее имя, только на сей раз не ограничиваюсь ссылками на аккаунты в социальных сетях, которые я нашла сегодня утром, сидя на переднем сиденье своей машины. Прокручиваю перечень результатов дальше и обнаруживаю то, что ранее пропустила. Имя Мелинды Грей значится в протоколе местной полиции – запись была сделана много месяцев назад. «Мелинда Грей, – говорится в нем, – проживающая в трехсотом квартале[35] по Паркшор-драйв, была задержана и помещена под стражу сотрудниками отдела полиции Джолиета[36] по обвинению в хранении запрещенных веществ». И еще есть полицейское фото, ничем не напоминающее ту фотку женщины в бикини и саронге в «сетевом» профиле. С экрана на меня смотрит лицо женщины на десяток-другой лет постарше Ника, с редеющими волосами, увядшей кожей и грустными глазами. Мне даже отдаленно не представить себе, что у него могла быть с ней интрижка. Она совершенно непривлекательна, и все-таки Коннор более чем прозрачно намекнул на это. Намекнул, что у Ника был роман.

Но если у Ника был роман не с миз Грей, тогда с кем? Если у них не было интрижки, то почему он связался с этой женщиной? Это как-то связано с запрещенными веществами? Ник и сам употреблял?

В какой-то миг все обретает смысл. То, что Ник был сам не свой в течение нескольких недель, предшествовавших рождению Феликса… Эти его угрюмость и уныние… Тот факт, что он обналичил свои средства по страхованию жизни – чтобы быстро и без проблем приобрести дурь?

Решаю, что Мелинда Грей – не любовница Ника. Она его дилер.

Ник употреблял запрещенные вещества… Принимал ли он их непосредственно перед аварией? Был ли он под кайфом, как это у них называется? Конечно, полиция должна была провести анализы на запрещенные вещества или алкоголь в больнице после ДТП, хотя не факт. Подумываю спросить об этом у детектива Кауфмана, однако не хочу вызывать у него никаких подозрений. Он и без того убежден, что Ник сам виноват в своей смерти.

Несколько секунд собираюсь с мыслями, а потом спешу из комнаты, чтобы отыскать личные вещи Ника, которые мне привезли из морга несколько дней назад, – ключи от машины, бумажник и сотовый телефон. Но среди них есть и другие вещи, на которые я тогда не обратила внимания, однако теперь замечаю. На самом дне пластикового пакета я нахожу лимонно-зеленую крышечку от бутылки с газировкой и пластмассового солдатика не больше двух дюймов ростом. Привлекает мое внимание не кислотно-яркая крышечка, а эта зеленая пластмассовая фигурка – игрушка, которую продают целыми ведрами, по сотне солдатиков в одной коробке, а то и больше. Беру солдатика в руки и смотрю ему в глаза.

– Откуда ты взялся? – спрашиваю я, но он не отвечает.

Окликаю Мейси и, держа солдатика на виду, спрашиваю, не ее ли это игрушка. Она брезгливо морщит носик и отрицательно качает головой, отстраняясь от фигурки.

– Это для мальчиков, – говорит дочь, как будто эта игрушка может быть заражена вшами или чем похуже, и возвращается к просмотру телевизора.

Зачем Нику игрушечный солдатик? Скорее всего, это какая-то ошибка, размышляю я. Наверное, эта зеленая фигурка лежала в кармане джинсов какого-нибудь другого трупа в морге, а запаренный санитар лишь подумал, что она принадлежит Нику… Может, где-нибудь сейчас маленький мальчик скучает и по своему отцу, и по этой игрушке.

Кладу солдатика обратно в пакет. Но это еще не всё. Нахожу обрывок блистерной упаковки с двумя голубыми овальными таблетками, каждая меньше сантиметра в длину. Это не какой-то там обычный ибупрофен или средство от аллергии, а что-то другое. Ник не принимал никаких рецептурных лекарств из числа мне известных. Хотя, может, и принимал. Может, принимал, но просто не сказал мне. Или, может, это препараты, которые он получил от Мелинды Грей, – рецептурные лекарства, добытые либо по «левому» рецепту, либо вообще без всякого рецепта. Подношу таблетки к глазам – на каждой название и дозировка. Быстрый поиск в «Гугле» показывает, что этот препарат обычно используется для лечения бессонницы – что вполне логично, ведь все мы перестали нормально спать за несколько недель до рождения Феликса, – и все же побочные эффекты очень серьезны: агрессивное поведение, депрессия, суицидальные мысли… Мои глаза задерживаются на этих словах на экране компьютера. Суицидальные мысли… Виноваты ли эти таблетки в смерти моего мужа? Я захожу в личный кабинет Ника в «МайЧарт» – онлайн-базе данных, в которой врачи общей практики хранят медицинские карты для удобства своих пациентов. Для входа в личный аккаунт используется адрес электронной почты Ника, и когда я нажимаю кнопку «Забыли пароль?», тот сразу же приходит на его почту, к которой я легко получаю доступ, зная пароль от почтового аккаунта. Просматриваю его медицинскую карту и список прописанных лекарств. Последним, что прописал Нику его врач, был амоксициллин для лечения гайморита прошлой зимой. Этот препарат нигде не упоминается.

Эти таблетки получены не от врача Ника. Они поступили откуда-то еще.

Таблетки пока что откладываю в сторону.

Батарея в мобильном разряжена, экран разбит вдребезги. Выуживаю из набитого всякой всячиной выдвижного ящика стола зарядное устройство. Требуется время, чтобы зарядить телефон настолько, чтобы он снова включился, хотя, учитывая плачевное состояние дисплея, я удивлена, что он вообще включается. Появляется экран блокировки, на котором мы с Ником сфотографированы вместе – на жидкокристаллическом экране можно различить наши лица, искаженные трещинами. Однако Ник все равно красив, как всегда, его моложавое лицо неподвластно возрасту. Улыбка у него на снимке теплая и приветливая, и я напоминаю себе, что Ник не обидит и мухи. Никогда. Воспоминания о судебном запрете захлестывают меня, когда я смотрю в добрые, ласковые глаза Ника, зная, что его руки никогда не прикасались ко мне без сострадания или теплоты, что его слова никогда не были жестокими или подлыми.

Это наверняка какая-то ошибка – это может быть только ошибкой. Запрещенные вещества, судебные запреты, интрижки на стороне… Это не Ник.

Я ввожу пароль Ника – лишнее доказательство того, говорю я себе при этом, что в нашем браке не было секретов, хотя мой разум уже начинает сомневаться в этом, – и открываю журнал вызовов, чтобы посмотреть, с кем он разговаривал в момент аварии. Код города 206, что ни о чем мне не говорит, поэтому опять открываю поисковик и ввожу номер целиком. Представляю себе, как Ник отвечает на звонок, как его большая ловкая рука прижимает мобильник к уху, как он шепчет Мейси, разглядывающей картинки в книжке на заднем сиденье, чтобы она вела себя потише: «Папа разговаривает по телефону… Алло!» Вижу, как он что-то спрашивает, а затем на его красивом лице появляется секундное замешательство, когда на другом конце провода спрашивают Эми, Натали или Ренату. «Вы ошиблись номером», – говорит он, и тут перед ним внезапно возникает поворот дороги, и у него нет времени среагировать, ничего не остается, кроме как на скорости пятьдесят миль в час резко крутануть руль. Думаю, что этот человек, позвонивший ему на мобильник, наверняка слышал его – он или она явно слышали самые последние слова, которые произнес мой муж в своей жизни, – что-нибудь грубое и богохульное, я уверена, что-то непристойное, хотя Ник был не из тех, кто ведет себя непристойно. Но я думаю, что именно так он и поступил, когда потерял контроль над машиной и слетел с дороги, сказав что-нибудь вроде «господи Иисусе» или «дрянь господня», потому что именно так поступила бы я сама. Вот то, что я должна выяснить, – то, что я вдруг чувствую себя обязанной узнать. Какие слова были последними в жизни Ника и слышал ли он или она – эта неведомая личность, человек с телефонным номером, начинающимся на 206, – как автомобиль врезался в дерево; как голова Ника ударилась о закаленное стекло, разбив его вдребезги; как с хрустом смялся металл кузова; как Мейси отчаянным фальцетом взывала к отцу, умоляя его прогнать плохого человека?

Выясняю, что 206 – это код Сиэтла. А еще Бейнбридж-Айленда – городка, в котором родился и вырос Ник. Я уже слышала истории о скромном маленьком домике неподалеку от Пьюджит-Саунд[37], меньше чем в квартале от гавани, так что если повернуть голову под нужным углом, то можно увидеть мачты парусников, плывущие над морем. До выхода на пенсию мать Ника работала экскурсоводом в одном из музеев, а его отец был анестезиологом, который почти каждый день ездил на пароме в Сиэтл, проведя всю свою жизнь на больничных дежурствах. Это то, что рассказывал мне Ник. Но он уехал из Сиэтла в колледж, когда ему было восемнадцать, да так и не вернулся. Не столько потому, что не хотел возвращаться, сколько по той причине, что к тому времени, когда он получил диплом стоматолога и принял решение открыть собственную практику, его родителей уже там не было – они переехали в скромный маленький домик в Кейп-Корал во Флориде, не так уж сильно отличающийся от того, который они оставили на острове, если не считать, конечно, отсутствия зимы и дождей. Их визиты к нам всегда редки и непродолжительны, а теперь, когда Ника не стало, осмелюсь предположить, что время между визитами будет лишь увеличиваться, пока в один прекрасный день не сведется к нулю. Не то чтобы я была против. Его мать всегда имела в виду какую-то другую женщину на роль жены Ника – не какую-то конкретно, а просто какую-то помимо меня. Она достаточно ясно дала это понять.

В таком случае у меня только две версии, две гипотезы: либо этот звонок был обычным спамом, либо кто-то ошибся номером. У Ника больше нет родни в Сиэтле. Просто совпадение, говорю я себе, думая о том, что Ник ни словом не обмолвился о Сиэтле за последние полдюжины лет, а то и больше. Я ничего не знаю о Сиэтле, кроме того банального факта, что девять месяцев в году там идут дожди. Беру телефон и набираю этот номер, настороженно ожидая, пока кто-нибудь не ответит на звонок.

– Алло, – произносит какая-то женщина, и по какой-то причине я растеряна этим, не совсем понимая, что сказать. У нее мягкий, деликатный, женственный голос. Мне следовало приготовить что-нибудь заранее. Надо было набросать идею на клочке бумаги, чтобы я знала, что говорить, хотя бы в самом начале. Но у меня все равно сковало язык, так что женщине на другом конце провода приходится повторить, на сей раз громче – на случай если у меня проблемы со слухом или я и вовсе глухая.

– Алло!

Прокашливаюсь и делаю еще одну попытку ответить, и на сей раз слова все-таки вырываются у меня из рта, хотя запинаясь и довольно нечленораздельно.

– Здравствуйте. Вы меня не знаете, – произношу я слишком быстро, так что все это выходит как одна единовременная мысль. – Мне дали ваш номер телефона. В полиции.

Но эти слова звучат слишком тихо, голос у меня слишком дрожит, так что она просит меня повторить сказанное. Повторяю это еще раз, на сей раз громче, изо всех сил стараясь говорить ровно и не проглатывать слоги. Слышу голосок Губки Боба, пронзающий стены нашего дома, – пульт, скорее всего, у Мейси в руке, и та нажимает на все кнопки подряд, отчего в один прекрасный момент Губка Боб и его дружки начинают оглушительно орать. Я слышу ее хихиканье, почти полностью заглушенное звуком телевизора. Давненько я не слышала, чтобы Мейси смеялась.

– Мне дали ваш номер телефона в полиции, – повторяю я.

– В полиции? – резко переспрашивает женщина, и в голосе у нее слышится замешательство. Я отвечаю, что да, хотя это не совсем так.

– Мы знакомы? – спрашивает она, и я слышу, как ее голос передается ко мне по радиочастотам туда, где я сижу за кухонным столиком, постукивая ногой по полу. В ее тоне – внезапная сдержанность, мгновенное сомнение. С чего бы полиции давать мне ее номер телефона? Кто я такая и зачем звоню? Она нервничает и полна страха. Мысленно перебирает людей в своей жизни, задаваясь вопросом, всё ли с ними в порядке. Я звоню с плохими новостями? Я – олицетворение смерти, старуха с косой, пришедшая за кем-то из ее близких?

– Нет, – отвечаю я. – Вы меня не знаете. Видите ли, мой муж, – говорю я ей, быстро подбирая слова, – попал в ДТП. Дорожно-транспортное происшествие. Но я не думаю, что это так. Что это было именно происшествие. Что это произошло случайно.

Тут я ловлю себя на том, что просто не могу остановиться и что-то быстро бормочу дальше, рассказывая какой-то неведомой женщине на другом конце провода про детектива Кауфмана, а также про Ника, Мейси и какую-то черную машину, которая преследовала их по извилистой дороге, про плохого человека – или, что вполне возможно, плохую женщину. Рассказываю ей про усадьбы с лошадьми и про белый дуб, опять-таки возвращая свои слова к детективу Кауфману и к словам детектива касательно того, что Ник разговаривал по телефону во время ДТП, после чего машинально мотаю головой, собираясь уже исправиться, поскольку слово «происшествие» тут вроде не совсем подходит.

И в этот момент она резко втягивает воздух сквозь зубы и медленно выдыхает, прежде чем сказать мне: «Клара…» – и я чувствую, как смещается земная ось, когда я теряю равновесие и хватаюсь за края кухонного столика, чтобы не упасть.

Она знает меня.

За окном в небе гремит гром, дневной сырой воздух поднимается вверх, сталкиваясь с еще более холодными его массами, которые витают выше в атмосфере. Как и ожидалось, дождь начинает лить словно из ведра. Трава нуждается в этом, как и деревья, но для маленькой девочки, уже травмированной чем-то, о чем она даже не подозревает, это последнее, что ей требуется в этом мире. Мейси из соседней комнаты вскрикивает при раскате грома, бросает Губку Боба и бежит ко мне, заткнув руками уши, чтобы заглушить резкий звук. Лает собака, и я не сразу понимаю, что это бедняжка Харриет, которую я выпустила на улицу, теперь попала под хлещущий град и дождь.

– Простите, – говорю я в телефон, когда Мейси разражается слезами, и обнимаю ее, крепко прижимая к себе. – Тут у нас гром гремит. Дочь испугалась.

– Обещают очень сильную грозу, – говорит эта женщина в телефон, и, когда она отпускает замечание насчет душной погоды и долгого отсутствия осадков, я начинаю понимать, что эта женщина сейчас не в Сиэтле, как я себе представляла, не наблюдает за косатками, выныривающими из соленых вод Пьюджит-Саунд, а скорее где-то неподалеку – смотрит, как солнце скрывается среди туч, а дождь льет словно из ведра. Как и я.

Опять слышится лай Харриет, и на сей раз я поднимаюсь из-за кухонного столика. Мейси цепляется за мою руку, умоляя: «Ну пожалуйста, мамочка, не уходи!» Мы с Мейси вместе подходим к задней двери и впускаем насквозь промокшую Харриет в дом. Ветер толкает дверь на меня, и я чуть не падаю, после чего изо всех сил наваливаюсь на нее всем весом, чтобы закрыть. Задвигаю засов и иду по мокрым собачьим следам в гостиную, где Харриет останавливается перед нами и отряхивается всем телом, забрызгав нас с Мейси.

– Кто вы? – задыхаясь, спрашиваю я в телефон, и Мейси повторяет за мной: «Кто, мамочка, кто»? – так что мне приходится прижать палец к губам и тихонько прошептать: «Ш-ш-ш!» Я подхожу к кухонному окну и опускаю жалюзи, опять охваченная ощущением, что за мной наблюдают, – тем же ощущением, что не отпускало меня на Харви-роуд. Нет ли сейчас кого-нибудь на лужайке за моим домом, кто стоит под дождем и смотрит на меня сквозь окно?

На кухне ярко сияет свет – резким контрастом с темнотой, которая быстро сгущается снаружи. Мы сейчас как на ладони. И я с телефоном в руке, и Мейси, которая цепляется мне за ногу. Не того ли кто-то и хочет – чтобы мы были выбиты из колеи, сбиты с толку, напуганы? Может, кто-то и вправду притаился на заднем дворе? Нерешительно подхожу ближе к окну, лишь наполовину прикрытому жалюзи, и быстро обшариваю взглядом задний двор, опасаясь деревьев. Их тут около дюжины, а то и больше – больших, высоких дубов и кленов, достаточно толстых, чтобы мужчина или женщина могли стоять за ними, оставаясь незамеченными. Идеальное укрытие.

Уже собираюсь отправить Мейси в другие комнаты дома, чтобы она помогла опустить жалюзи, но тут опять гремит гром, совершенно неожиданно, и Мейси взвизгивает, словно пар, который вдруг вырывается из свистка закипевшего чайника. Прижимаю руку ей ко рту и еще раз спрашиваю в телефон, отчаянно желая узнать, кто эта женщина на другом конце провода:

– Кто вы?

Сердце у меня частит; чувствую, что при любом неожиданном звуке или движении тоже могу вдруг взвизгнуть, как и Мейси. «Ш-ш, тихо!» – шепчу я ей и медленно убираю руку. Но прежде чем женщина на другом конце линии успевает ответить, от двери доносится какой-то скрежещущий звук, как будто кто-то вырывает из нее гвозди, и я чувствую, как кровь у меня стынет в жилах, а ноги подкашиваются. Слышу, как Мейси, которая по-прежнему крепко обхватывает своими маленькими ручками меня за ногу, так что я едва могу ходить, тихонько произносит:

– Мамочка, там за дверью какой-то человек… Мужчина.

– Мужчина? – переспрашиваю я, зная, что с такого расстояния Мейси не могла никого увидеть за дверью, а уж тем более понять, мужчина это или женщина. На кухне нас вообще не видно снаружи, нас невозможно разглядеть из-за узорчатого рифленого стекла на входной двери, однако Мейси заверяет меня с едва заметным кивком, что у входной двери стоит какой-то мужчина – на голове у него шапка, а на руках перчатки.

– Шапка и перчатки? Летом? – недоверчиво уточняю я, понимая, что это просто не может быть правдой. Несмотря на грозу, на улице слишком жарко и влажно для шапки и перчаток.

– Стой здесь, – приказываю я Мейси, после чего отрываю ее пальчики от своей ноги и направляюсь к входной двери, хотя больше всего на свете мне хочется сейчас забраться под кухонный столик и затаиться там. Но мне нельзя позволить Мейси увидеть, что я напугана. Прошу женщину в телефоне подождать и выхожу из кухни, еще раз велев Мейси оставаться на месте, проскальзываю мимо отключенного пульта сигнализации, которая уже три года как не работает – с тех пор как мы с Ником решили, что глупо платить за то, чтобы без толку держать эту систему в режиме охраны, – и смотрю сквозь волнистое стекло на мир снаружи. Оглядываю двор, пытаясь понять, нет ли там кого-нибудь – прежде всего того мужчины в шапке и перчатках, которого якобы видела Мейси.

Однако, насколько я могу судить, никого там нет.

Но тут непонятный шумок слышится опять, как будто что-то скребет прямо по деревянной дверной панели, и я вздрагиваю, невольно вскрикнув. Из кухни сразу же доносится хныканье. Делаю глубокий вдох и собираюсь с духом, чтобы чуть-чуть приоткрыть входную дверь, вплотную привалившись к ней, чтобы при необходимости быстро захлопнуть ее.

Но в этом нет нужды.

С облегчением выдыхаю, поняв, что это всего лишь длинный побег плюща, который то и дело задевает за дверь под порывами ветра. Там никого нет, но я опять думаю об открытом пространстве нашего заднего двора, о том мужчине в шапке и перчатках и гадаю, правда ли это. Так видела Мейси какого-то мужчину или нет? Это был мужчина из мультика вроде того дружка Любопытного Джорджа – Человека в Желтой Шляпе? Это его Мейси имеет в виду? Я не знаю. Не прячется ли кто-нибудь сейчас за этими деревьями, глядя в бинокль на Мейси, Феликса, Харриет и меня? Ловлю себя на том, что жалею о нашей с Ником беспечности, из-за которой не могу включить охранную сигнализацию прямо сейчас, подарив себе ложное чувство безопасности от сознания того, что за нашим домом кто-то дистанционно присматривает.

– Кто вы? – опять спрашиваю свою собеседницу, и прямо в этот момент очередной раскат грома с треском распарывает небо. На другом конце провода отчетливо слышен звук падения и бьющегося стекла. В наш разговор влезает грубый мужской голос, напугав меня даже на расстоянии. «Блин!» – слышу я.

– Давайте я вам попозже перезвоню, – умоляюще произносит женщина, но я говорю, что нет. Произношу это громче, чем хотела, буквально выкрикнув это слово, так что даже Харриет поднимает на меня глаза, а хвост у нее прячется где-то между задними лапами от страха.

– Нет!

Уши у Харриет опускаются; вид у нее виноватый. Она думает, что я кричу на нее. Харриет – собака из приюта, у нее непростое прошлое, она легко пугается и имеет привычку всегда путаться под ногами, чтобы мы вдруг не решили ее бросить. До того как она стала моей, Харриет была собакой Ника. Ник и нашел ее, привлеченный какой-то трогательной социальной рекламой, касающейся бездомных и брошенных домашних животных, увиденной по телевизору. Он сказал, что поедет куда-то по делам, а когда вернулся домой, у его ног терлась собака, жалкое создание с клочковатой шерстью, все еще заживающей после заражения клещами, и выпирающими костями, которые должны были быть скрыты под слоем жира и мышц, однако не были. Похоже, это животное было совершенно истощено. Я не хотела оставлять ее. Сказала, что нет. Была большая вероятность того, что эта собака все равно не выживет. Но была зима, и погода на улице стояла отвратительная; с неба повалил густой снег. «Завтра отвезешь ее назад», – сказала я, но к утру передумала.

– Пожалуйста! – умоляю я. – Пожалуйста, скажите мне, кто вы!

– Завтра. Давайте завтра встретимся, – отвечает мне женщина, быстро шепча в трубку. На линии потрескивание помех, и я боюсь, что потеряю ее из-за грозы. – На Двести сорок восьмой улице есть парк. Рядом со Сто одиннадцатой. Коммишинерс-парк. Я буду там.

– Я знаю это место, – выдавливаю я. Я и вправду хорошо его знаю. Мы с Мейси много раз бывали там. Для Мейси это «бегемотовый парк». Она вообще называет такие места по тем аттракционам, которые ей там приглянулись, – бегемотовый парк, китовый парк… В этом есть гигантский голубой бегемот, по которому дети могут лазить: залезать ему в зад и вылезать из пасти.

– Во сколько? – спрашиваю я и на всякий случай повторяю еще раз: – Во сколько? – опасаясь, что она может и не ответить, потому что, вполне возможно, уже дала отбой.

– В одиннадцать, – говорит женщина, а затем на другом конце провода повисает тишина, которую через пару секунд прорезает еще один удар грома, отчего Харриет вздрагивает и поджимает хвост, а Мейси вскрикивает.

* * *

Первую половину ночи я не спала, а большей частью таращилась в окно, за которым лил дождь, обшаривая взглядом задний двор в поисках мужчины в шапке и перчатках. Все-таки что-то явно вызвало в голове у Мейси этот образ. Или это была просто иллюзия, плод воображения маленькой девочки? Я не могу сказать этого наверняка, но по мере того, как ночь тянется дальше, а никаких мужчин так и не появляется, я начинаю сомневаться в достоверности слов, слетающих с уст Мейси. Я хочу встряхнуть ее, спящую, разбудить и потребовать ответа: действительно ли она видела мужчину в шапке и перчатках или же все это выдумки?

И вот в два часа ночи, после четырех беспокойных часов, проведенных то в постели, то у окна, я решаю, что нельзя полагаться на волю случая. Я должна знать.

Убедившись в том, что дети спокойно спят, спускаюсь по лестнице, просовываю босые ноги в старые рабочие ботинки Ника, а руки – в рукава его непромокаемого плаща, нахожу фонарик и выхожу на улицу навстречу грозе.

Я должна знать.

Харриет нерешительно следует за мной, и по этой причине я не чувствую себя такой напуганной и одинокой. Закрываю входную дверь и запираю ее, опустив ключи в карман дождевика. Стою у двери и прислушиваюсь, не послышится ли из-за нее детский плач, но вроде все тихо. Натягиваю капюшон плаща на голову, но ветер тут же срывает его обратно, обдав меня потоком холодного воздуха. Когда я выхожу с крытого крыльца, дождь хлещет в меня со всех сторон одновременно. Проходит не больше минуты или двух, а я уже насквозь промокла и замерзла.

Свечу себе под ноги фонариком, чтобы ни на что не наткнуться. Харриет следует за мной по пятам, и я не знаю, кто нервничает больше, она или я.

С каждым шагом я все глубже погружаюсь в грязь, которая налипает на подошвы моих ботинок, затрудняя передвижение. Я тону, как в зыбучем песке, по-прежнему обшаривая взглядом участок в поисках каких-либо признаков мужчины в шапке и перчатках. Он здесь? Или был здесь?

Я сама не знаю, что ищу. Дрожу и внутри, и снаружи, замерзшая, промокшая и напуганная, молясь, чтобы ничего не найти, чтобы в конце этой экспедиции я смогла списать мужчину в шапке и перчатках на плод воображения Мейси и не позволить ему завладеть моими мыслями. «Никого здесь нет», – старательно пытаюсь убедить я себя, жалея, что не осталась в постели, что не завернута сейчас в одеяло рядом с Мейси и Феликсом, в тепле и сухости. Однако сейчас я здесь, в темном дворе, и когда в небе в очередной раз гремит гром, а вспышка молнии озаряет ночь, я вскрикиваю от испуга, почти уверившись, что вижу перед собой его – этого плохого человека, и не сразу сознаю, что это всего лишь дерево, вечнозеленая туя, высокое и тонкое, словно человек, неподвижно наблюдающий за мной.

Это не он, говорю я себе.

Никого тут нет.

Дождь колотит по крышам, словно барабанщики марширующего оркестра. Вода потоком льется из водосточной трубы, создавая наводнение на цветочных клумбах, между которыми я вязну, промокнув до середины икр.

Сердце резко начинает частить, когда какой-то шум позади заставляет меня полностью развернуться вокруг собственной оси. Луч фонарика и глаза лихорадочно обшаривают окружающую обстановку, но ничего не находят.

– Есть тут кто-нибудь? – тревожно окликаю я, перекрывая шум ветра и дождя. – Кто тут?

Я до смерти перепугана. Рядом со мной скулит Харриет. Она насквозь промокла, как и я, и явно недоумевает, зачем потащилась за мной на улицу. Шерсть и подушечки лап у нее все в грязи. Она вопросительно смотрит на меня – типа, что мы тут делаем? Я и сама точно не знаю, что мы тут делаем, но мне нужно знать, наблюдал ли кто-нибудь за Мейси, Феликсом и мной. Ради своих детей я должна это знать.

Я должна это знать ради своей безопасности и сохранения собственного рассудка.

– Кто тут? – опять зову я, но никто не отвечает. С другого конца города до меня доносится стук колес поезда, который мчится по рельсам, не обращая внимания на ветер и дождь, из-за которых сама я вот-вот остановлюсь как вкопанная.

Обхожу вокруг дома, держась поближе к нему. Использую тусклый свет фонарика, чтобы осмотреть двор, игровую площадку Мейси, дрожащие на ветру деревья. Огибаю второй угол дома и, открыв калитку в заборе, попадаю на задний двор, где дождь уже превращается в град размером с фасолину, и я уже почти ничего не вижу, поскольку глаза напрочь залиты дождевой водой, а подхваченные ветром мокрые волосы мотаются вокруг головы, словно кожаный хлыст.

Начинаю уже понемногу чувствовать уверенность, что ничего не найду и что все это совершенно напрасно. Это просто невероятное облегчение – точно знать, что здесь никого нет, да никого и не было, что Мейси ошибалась. «Вот же глупышка», – думаю я. Мейси просто запуталась. Что-то увидела по телевизору, и во всем следует винить ее живое воображение, которое вызвало к жизни того мужчину в шапке и перчатках. Сердцебиение у меня замедляется. Я перестаю дрожать. Я улыбаюсь.

Здесь нет человека в шапке и перчатках. Никто не наблюдал за нами.

И тут я кое-что замечаю. Отчего застываю на месте, а ноги у меня немеют.

Это три больших комка грязи, темнеющих на заднем дворике, – три больших грязевых следа, оставшихся на кирпичной брусчатке под беседкой, где деревянные планки отсекают струи дождя. Не со стороны двора, как следовало бы, а почти вплотную к нашему дому; они резко обрываются у кухонного окна, за которым всего несколько часов назад я стояла с Мейси, слушая шум дождя. Следы размыты по краям и уже почти потеряли форму. К утру они исчезнут – материальные улики, свидетельствующие о существовании нашего гостя, смоет ливнем. Можно было бы позвонить детективу Кауфману и попросить его приехать утром, чтобы он все осмотрел, но какова вероятность того, что к моменту его приезда эти следы все еще будут здесь? На слово он мне не поверит. Детектив Кауфман пристально посмотрит на меня своими сумрачными глазами и опять скажет мне, что я ошибаюсь. «Нет никакого дела, – скажет он. – Знаете, что, по-моему, там произошло? Я думаю, что ваш муж ехал слишком быстро и вошел в поворот на слишком большой скорости». А потом добавит, что сочувствует моей утрате.

Я направляю луч фонарика на следы и заставляю себя подойти ближе, чтобы рассмотреть их повнимательнее. Оставлены они рифлеными подошвами, как у туристских ботинок или тяжелой рабочей обуви. Шаги широкие, гораздо шире, чем могу шагнуть я сама.

Ставлю ногу рядом с отпечатком, прикидывая длину, и легко прихожу к выводу, что принадлежат эти следы мужчине, поскольку размер поразительно напоминает обувь Ника на моих собственных ногах.

Батарейка фонарика у меня в руке садится, и все вокруг погружается во тьму. Я слепо оглядываюсь по сторонам.

– Есть тут кто-нибудь? – окликаю я, но никто не отвечает. Но кто-то тут был. Я знаю это наверняка, когда подзываю Харриет, после чего мы вдвоем спешим обратно к входной двери и быстро заходим в дом.

Здесь кто-то был. Но кто?