Раньше

В воскресенье днем мы садимся в машину и отправляемся домой к родителям Клары, которые живут совсем недалеко от нас. Она берет с собой все тот же песочный пирог с корицей из «Костко»[30], что всегда, потому что знает: это то, что ее мать будет есть. Мы всё еще в добрых десяти минутах езды от их дома – скромного ранчо в поселке для пенсионеров всего в нескольких милях от нашего собственного, – но у Клары уже трясутся руки, а колени на пассажирском сиденье рядом со мной ходят ходуном. Ломти песочного пирога тарахтят в картонной коробке у нее на коленях, и я спрашиваю, не хочет ли она поставить ее на заднее сиденье, пока этот пирог не оказался на полу. Клара говорит, что нет.

В машине, по дороге к дому своих родителей, она говорит мне:

– Мы должны как-нибудь пригласить Коннора в гости. На ужин. Я так давно его не видела…

При упоминании его имени я чувствую, как у меня напрягаются руки и ноги, а лицо заливается краской. Это совершенно безобидное замечание, оно ровным счетом ничего не значит, но все-таки у меня такое чувство, будто Клара видит меня насквозь. Я смотрю на нее и говорю «ну конечно» и «хорошо», надеясь, что она не заметит очевидной недосказанности – того, как неловко и некомфортно было бы мне видеть Коннора за своим обеденным столом, когда в глубине души я только и думаю, как и когда его уволить. Где-то в самой глубине своей головы слышу его самодовольный голос, который подначивает меня: «Ну и что думаешь со всем этим делать, босс?»

– Когда? – спрашивает она, и я пожимаю плечами и говорю:

– Может, на следующей неделе?

– Я приготовлю тако[31], – говорит она, и я говорю, что ладно, хотя, конечно, не планирую приглашать Коннора на ужин.

Клара поворачивается к Мейси и говорит, что хочет, чтобы она не забыла поздороваться с бабушкой, когда мы приедем. Постаралась быть дружелюбной.

– Обними ее или, по крайней мере, скажи «здрасьте», – говорит она, но Мейси тут же начинает яростно протестовать, крича, что не хочет.

– Нет, мамочка, нет! – восклицает она, энергично пиная спинку пассажирского сиденья, на котором сидит Клара. Луиза пугает Мейси до смерти. Я это знаю, и Клара это знает. Я не виню Мейси за ее страхи. Они далеко не беспочвенны, и все же мне неприятно видеть дочь такой напуганной.

– Всё в порядке, Мейси, – уговариваю я, протягивая руку к заднему сиденью и похлопывая ее по коленке. – Бабушка не пытается тебя напугать. Честное-распречестное на мизинцах[32], что нет. Бабушка просто немного нездорова.

Такого рода разговор у нас уже далеко не первый.

У дома Тома и Луизы мы паркуем машину и выстраиваемся в процессию к входной двери: я впереди, Клара сзади, Мейси между нами. Клара идет медленно, сжимая в руках коробку с пирогом, и просит Мейси смотреть под ноги и не споткнуться.

Когда мы входим в гостиную, Том сдергивает с головы бейсболку и многозначительно смотрит на Луизу, которая сидит в своем кресле. Здоровается с каждым из нас, а затем наклоняется к Мейси и что-то шепчет ей на ухо. Мы смотрим, как Мейси опасливо подкрадывается к бабушке и нерешительно машет ей рукой, однако бабушка просто смотрит неподвижным взглядом куда-то в никуда. Мейси просто делает что велено, без всяких капризов, хотя Луиза никак на нее не реагирует. Это-то как раз меня ничуть не удивляет, но вот что действительно удивляет – что всегда удивляло меня, – так это те рычаги воздействия на Мейси, которые есть у Тома. И это отнюдь не принуждение. Она сделает все, что он попросит, потому что настолько боготворит его. Если б Том наклонился и прошептал ей на ухо, чтобы она прыгнула со скалы, она, наверное, просто пошла бы и прыгнула.

Когда мы приходим, Луиза всегда аккуратно одета, волосы у нее ухоженны. Все мы знаем, что за это надо благодарить Иззи – сиделку на дому, которая неустанно заботится о Томе и Луизе. Она поддерживает порядок в жизни Тома и Луизы так, как это не удается нам с Кларой; безропотно терпит деменцию Луизы, ее растерянность и потерю памяти, беспокойство и перепады настроения, приступы дрожи, мелкие неприятности в ванной и туалете, бесцельные блуждания по дому и не только по дому. Об Иззи мне известно сравнительно немного, но я знаю, что у нее есть младшая сестра, которая учится в колледже, и что почти все, что зарабатывает Иззи, уходит на оплату обучения и жилья в Университете штата Айова, в то время как сама Иззи живет в убогой квартирке в одном из самых отстойных районов города. Их родители умерли с разницей в год почти десять лет назад – такого рода трагедия заставляет вас на минуту остановиться и оценить свою собственную судьбу, – и с тех пор Иззи поддерживает свою сестру, имени которой я даже не знаю. Иззи – славная девушка, на нее всегда можно положиться; может, даже слишком самоотверженная для ее же блага.

Клара нежно целует свою мать в щеку и говорит:

– Привет, мам.

Мейси, как всегда напуганная, теперь цепляется за мою ногу, а Том корчит дурацкие рожи, чтобы отвлечь ее, и вот она уже хихикает. До чего же она любит Тома…

Визиты, как всегда, начинаются с непринужденного медицинского отчета, например: «У Луизы сегодня отличный день» или «Луиза плохо спала прошлой ночью», так что у нас есть представление о том, чего ждать.

Сегодня Том говорит:

– Луиза куда-то задевала свои очки. Нигде не можем найти. – И все мы дружно разворачиваемся, как будто сейчас с ходу обнаружим эти прозрачные пластиковые рамки, лежащие на телевизоре или на журнальном столике. Не, нигде не видать.

– Она вечно кладет свои вещи не на то место, – продолжает Том. – Сегодня очки, вчера обручальное кольцо ее матери… – И при этих словах взгляд Клары падает на правую руку Луизы, на которой та носит не снимая обручальное кольцо своей матери, старинное серебряное кольцо с широким ободком и замысловатыми цветочками, которое в один прекрасный день должно перейти к Кларе. Его там нет – оно бесследно исчезло.

Клара успокаивающе кладет руку Тому на плечо и говорит:

– Не волнуйся, па. Мы их найдем. Они должны быть где-то здесь.

И это тоже – потеря всяких вещей – побочный эффект деменции.

Сидим в гостиной, пытаясь завязать разговор. Получается это как-то неловко, натянуто и наигранно.

– Ну как там «Кабз?»[33] – спрашиваю я у Тома, и кто-то упоминает про погоду. А потом опять молчание. Неловкое молчание. Только для того, чтобы нарушить это молчание, я поворачиваюсь к Иззи и спрашиваю, как ее сестра справляется в колледже. Она тепло улыбается и отвечает:

– Все у нее хорошо. Спасибо, что спросили.

Иззи сидит рядом с Луизой, положив руку на подлокотник ее кресла, готовая удовлетворить все потребности этой женщины. Луиза оцепенело уставилась в какую-то точку под краем занавески, как будто что-то внимательно рассматривает – что, вероятно, так и есть. Что-то воображаемое.

– Что она изучает? – продолжаю я расспросы про сестру, поскольку атмосфера неловкости в доме Тома и Луизы удушает и без каких-то разговоров, которые помогут нам пережить день, я могу просто задохнуться и умереть. А кроме того, когда мы здесь, к Иззи не так уж часто кто-нибудь обращается. Мы склонны относиться к ней как к какому-то домашнему аксессуару или бытовому прибору. Это не намеренно, и все же слишком многие из наших визитов переполнены новостями о медицинских перспективах Луизы или о какой-то странной привычке, которую она недавно приобрела, и на Иззи не обращают никакого внимания. Она довольно симпатичная девушка, хоть и немного неформалка, и если б Коннор был сейчас здесь, то, думаю, у него нашлось бы сказать что-нибудь обидное о размере ее бедер. Но мне она нравится. На шее у нее медальон с ее именем – «Иззи», – и это, на мой взгляд, просто гениально. Каждый раз, когда Луиза ее почему-то не узнаёт, та просто показывает ей этот медальон.

Иззи улыбается, явно довольная тем, что кто-то с ней разговаривает. Лицо у нее смягчается, глаза оживляются. Молчание наверняка и для нее тоже томительно, в то время как для Клары, Мейси и меня оно скоро закончится, Иззи торчит здесь весь день напролет, зарабатывая деньги на содержание кого-то еще.

– Она только что сменила специальность, – говорит она мне, – с химии на пищевые технологии и питание. Хочет стать диетологом.

– А чем занимается диетолог? – спрашиваю я скорее для поддержания разговора, чем потому, что мне это и вправду интересно. Иззи объясняет мне, что такие специалисты работают с людьми, которые хотят похудеть, или с теми, у кого какая-то пищевая аллергия, с девчонками-подростками, страдающими расстройствами пищевого поведения, и так далее.

– По-моему, сто́ящее занятие. Помогать людям, – говорю я ей. – Видать, это у вас семейное.

И на сей раз Иззи грустно улыбается и говорит, что это у них от матери, которая до самой своей смерти была активным волонтером на телефоне доверия: отвечала на звонки и убеждала людей отойти от края – и в прямом, и в переносном смысле. Телефоне доверия для тех, кто решил покончить с собой, а это одна из тех вещей, которые я только начинаю постигать, представляя себе, в какое отчаяние должен прийти человек, чтобы забрать собственную жизнь. В последнее время, когда моя стоматологическая практика все ближе и ближе к полному банкротству, я все чаще задумываюсь о том, насколько лучше было бы Кларе без меня в ее мире. Хотя я вовсе не из тех чернушных типов, которые зациклены на смерти. Просто без такой обузы, как я, Клара могла бы вмиг найти себе другого мужа – такого, который не стал бы испытывать ее на прочность в отношении той части брачных клятв, что связаны с богатством или бедностью.

– Она умела находить подход к людям, – добавляет Иззи, и в комнате ненадолго воцаряется тишина, словно минута молчания в память о матери Иззи. – Один разговор с ней мог полностью изменить взгляды человека на жизнь, – говорит она, а я гадаю, как могла выглядеть ее мать. Уже подумываю расспросить ее поподробней – о ее матери, о том, как та умерла и как трудно было получить опеку над ребенком, когда она и сама была еще подростком, – но Клара бросает на меня неодобрительный взгляд, и я быстро передумываю.

Почти за все то время, пока мы здесь, Клара не произнесла ни слова. Она молчит, переводя взгляд то на меня, то на Тома, то на Иззи, время от времени останавливая его на своей матери, которая тоже сидит молча. Нарушила она это свое молчание лишь тогда, когда ее отец отозвал нас обоих в сторонку для разговора наедине. Я следую за Кларой на кухню, положив ей руку на поясницу.

– Что такое, па? – спрашивает Клара, наконец-то возвращаясь к жизни. Она дотрагивается до тонкой руки отца и спрашивает, всё ли в порядке. Положение единственного ребенка в семье имеет свои недостатки. Тот факт, что все проблемы, касающиеся ее родителей – финансовые, медицинские и прочие, – ложатся на плечи Клары, в значительной степени ее обременяет.

– Да опять твоя мама, – говорит он, что меня нисколько не удивляет, поскольку вроде как почти каждый разговор с Томом включает в себя какие-то подробности того, что делала Луиза с тех пор, как мы ее в последний раз видели. В основном это всякие странности: она зовет кота, которого давно уже нет, беспричинно кричит на людей, бесцельно бродит по дому. Иногда это связано с лекарствами, которые она принимает, или с подробностями посещения невролога или терапевта.

– Что с ней? – спрашивает Клара у Тома.

– Она тут опять кое-что натворила, – отвечает он, и я вижу у него в глазах напряжение и стыд. – Пару дней назад. Во вторник. Не знаю уж как, но она заполучила ключи от машины, – сообщает он, и я уже знаю, к чему это приведет.

Далее Том рассказывает нам с Кларой, что Иззи в тот момент не было дома – время шло к ночи, и он отправил ее домой, а сам заснул на диване. Поздние вечерние часы всегда давались Луизе тяжелей всего, в это время она вроде сильней обычного теряла связь с действительностью. Было уже около восьми часов вечера, а поскольку прошлой ночью Луиза спала урывками, Том жутко устал. Всю ночь не могла угомониться, страдая бессонницей – как практически и каждую ночь, – а значит, Том тоже не спал. Я видел это по его глазам. Он был совершенно измучен.

– Она решила, что ей нужно приготовить ужин, – говорит Том, – но не было молока. Не знаю, каким местом я думал, когда оставил ключи от машины в кармане куртки, в пределах досягаемости, – продолжает он; в этих его словах сквозят стыд и вина, и Клара успокаивает его:

– Да ладно тебе, па! Ты ни в чем не виноват. Никто тут не виноват.

Как оказалось, Луиза ухитрилась достать ключи, пройти мимо Тома и выйти на улицу. Ей удалось найти в гараже свою старую машину, на которой она уже много лет не ездила, вставить ключи в замок зажигания и включить задний ход. И даже проехать квартал-другой, пока она не свернула и не врезалась в мусорные баки Эда Рэмси, которые были выставлены на улицу в ожидании приезда мусоровоза.

– Слава богу, никто не пострадал, – говорит Том. – Эд нашел ее сидящей в машине, совершенно не в себе. Она лишь все время повторяла, что ей нужно молоко, и Эд решил, что она хочет пить, и принес ей стакан молока из дома, пока ждал меня. Мне следовало бы наорать на нее – я имел полное право разозлиться. И все же она ничего не может с собой поделать, – заканчивает он.

– О па… – произносит Клара. Это все, что она может сказать.

– Слава богу, никто не пострадал, – повторяет Том, и мы соглашаемся с этим.

Мы стоим в двух футах от двери гостиной, так что Луизе не слышен наш разговор. И все же не стоит оставлять ее с Мейси без присмотра, особенно после того, что случилось в прошлый раз. Я до сих пор не могу выбросить из головы образ Луизы, преследующей Мейси с ножницами в руках. Все тогда произошло очень быстро.

Примерно в это же время Мейси теряет способность усидеть на месте и встает с дивана, чтобы выполнить серию не слишком-то изящных балетных прыжков через всю комнату. Том, Клара и я возвращаемся в гостиную, чтобы посмотреть это представление, и Клара, хлопая в ладоши в такт прыжкам Мейси, сообщает своим родителям, что их внучка начала ходить на уроки танцев в одну из близлежащих студий, по вторникам после обеда. Рассказывает им про студию на нижнем этаже старой реконструированной мебельной фабрики; про преподавательницу Мейси, мисс Бекку; про то, что в классе Мейси десять девочек и всего один мальчик – подробность, которую Мейси повторяет всякий раз, когда возвращается домой с занятий. Ей нравятся его обрезанные по лодыжку черные колготки и белые футболки, а также сам тот факт, что он мальчик. Мейси никогда раньше не видела мальчика-балерину. Вообще-то это называется «балетный танцовщик», а не «балерина», что нам известно лишь потому, что Клара отыскала это слово в интернете. Мы уверены, что Мейси впервые в жизни влюбилась.

– Очень скоро, – говорит Том, не сводя с меня глаз, – тебе придется тоже во все это впрячься, сынок.

За все время нашего с Кларой брака Том назвал меня сынком примерно четыре раза, всякий раз делая мне какой-то выговор – обычно по поводу того, сколько денег мы вложили в мою практику. Но на сей раз это камень в огород моих родительских качеств – моей якобы незаинтересованности в том, чтобы водить Мейси на балет.

– С появлением нового ребенка все изменится. Теперь это будут не только Клара и Мейси. У Кларабель будет забот полон рот, – говорит он и подмигивает в сторону Клары, как будто этот разговор был предопределен заранее.

Но Клара моментально встает на мою защиту.

– Ник слишком занят, – говорит она ему, – зарабатывая нам всем деньги. – И все у меня внутри замирает, когда я представляю, что подумали бы Клара и ее отец, если б узнали правду о моей разваливающейся практике.

– А кроме того, – добавляет она, – он помогает. Всегда помогает, когда может.

Вижу, как где-то на заднем плане маячит Иззи, наверняка мечтая, как и я, слиться с обоями и исчезнуть.

– Ты когда-нибудь водил Мейси на балет? – допрашивает меня Том. – И ходишь с Кларой на все эти предродовые осмотры?

Этот его намек на то, будто я отлыниваю от исполнения отцовских обязанностей, что я эдакий отец-заочник, задевает меня за живое, поскольку это единственное, чем я никогда не хотел быть, – моим собственным отцом, который всегда ставил свою карьеру превыше семьи.

– Я был бы только рад, – утверждаю я, но это довольно жалкое оправдание.

Клара опять приходит мне на помощь:

– Я люблю водить Мейси на балет, пап. Смотреть на нее с ее подружками. Разговаривать с другими матерями. Это оказывает терапевтическое воздействие – общение с другими матерями. Материнство может быть сопряжено с одиночеством.

И это впервые, когда она упоминает об этом – о том, что дома, наедине с Мейси, она чувствует себя одинокой. Брошенной. Я протягиваю руку, чтобы коснуться ее в знак того, что услышал эти слова. Я услышал ее – и постараюсь исправиться. Я приложу все усилия, чтобы чаще бывать рядом.

И тут Луиза впервые открывает рот, чтобы заговорить.

– Моя Клара никогда не умела танцевать, – произносит она с горечью в голосе. Только вот глаза ее нацелены не на Клару, а на Мейси, которая неуклюже скачет по комнате. – Бедняжка, – продолжает она. – До чего же неловкая… Она родилась с двумя левыми ногами. Клара! – рявкает Луиза на Мейси, которая скачет через всю комнату, больше похожая на жабу, чем на грациозную балерину, под конец приземлившись на пятки, потеряв равновесие и свалившись на пол, как в известном противопожарном упражнении «остановка, падение и перекат»[34].

– Клара! А ну-ка прекрати! Ты выглядишь просто как придурочная. Как дура набитая. Разве ты не знаешь, что ни черта не умеешь танцевать? – рычит Луиза, унижая одновременно и Клару, и Мейси.

Лишь одна из них разражается слезами.

Прежде чем мы уходим, Том подзывает Мейси к себе и еще раз наклоняется к ней, прижимаясь губами к ее уху. Опять какие-то секреты. Когда он вытирает слезу у нее со щеки, она уже весело хихикает, совершенно забыв о своей печали, овладевшей ею всего два мгновения назад. Пока Том говорит, глаза Мейси встречаются с моими, и она улыбается. Я теряюсь в догадках, какое это может иметь отношение ко мне. Что, черт возьми, он говорит ей обо мне?

В машине по дороге домой я пытаюсь поговорить об этом с Кларой. Мейси – на заднем сиденье, рассматривает книжку с картинками, а ребенок в утробе моей жены толкается у нее внутри. Клара сидит, обхватив себя руками за живот и время от времени вздрагивая от боли. Я протягиваю руку, накрываю ее ладонь своей и спрашиваю:

– Не хочешь поговорить обо всем этом? – имея в виду замечания ее матери касательно танца Мейси, историю с ключами от машины, перевернутые мусорные баки соседей, тот факт, что никто так и не притронулся к пирогу с корицей и что у себя дома, будучи матерью-домохозяйкой, она чувствует себя одинокой.

– Я не хочу говорить об этом, – говорит Клара, хотя руку она не убирает.

Тогда пробую обратиться к Мейси:

– Что дедушка сказал тебе в доме?

Дочь поднимает на меня свои лиственно-зеленые глаза.

– Когда? – спрашивает она – то ли наивно, то ли вызывающе, уж не знаю.

– Когда он наклонился и что-то прошептал тебе на ухо. Всего тридцать секунд назад, – отвечаю я ей.

Мейси несколько секунд молчит, а затем улыбается и говорит:

– Дедуся сказал, что секреты не для того, чтобы ими делиться, – и сосредотачивает свое внимание на обстановке за боковым стеклом, в свои четыре годика уже способная отключаться от звука моего голоса. – Смотрите! – восклицает она. – Там самолет в небе!

Мы с Кларой смотрим, но ничего не видим.