На парковке отдела полиции открываю поисковик на своем смартфоне и набираю имя женщины, которое дал мне детектив, – той, по требованию которой на Ника выписали охранный ордер. Желание все узнать просто-таки съедает меня – не могу дотерпеть с этим до дома. Феликс на заднем сиденье ведет себя неспокойно, но на сей раз мои собственные нетерпение и отчаяние берут верх. Смотрю результаты поиска по имени, которое назвал мне детектив, – Мелинда Грей.

Загружаются все обычные сайты социальных сетей. Фотка профиля вряд ли ее собственная: там в основном какое-то кристально-голубое побережье с пальмами сбоку – наверное, Гавайи, Пуэрто-Рико или Виргинские острова. В центре фотографии стоит женщина в бикини и саронге, хотя так далеко, что ее почти невозможно разглядеть – просто небольшое дополнение к пальмам и морю. Ее твиты защищены настройками приватности, страница в соцсети тоже закрыта. В открытом доступе лишь ее коллекции на «Пинтерест», однако все, что я там нахожу, – это страсть к шоколаду и поделкам ручной работы. На сайте «Белых страниц»[29] указан адрес на Паркшор-драйв, который я быстро записываю на тыльной стороне ладони, но прежде чем успеваю продолжить исследования, звонит мой телефон.

– Алло. – отвечаю я, взбудораженная этим несвоевременным звонком, который оторвал меня от Мелинды Грей и от попыток увеличить ее фотографию в профиле, чтобы посмотреть, удастся ли мне уловить цвет глаз или волос. Мелинда Грей подала в суд на Ника. Эта женщина в белом бикини и ярком саронге подала в суд на моего мужа. Я не могу даже приблизительно определить ее возраст и не могу сказать, красива она или нет, но все-таки задаюсь вопросом: почему? Почему она подала в суд на Ника? Спал ли он с ней? Был ли у них роман?

Вспоминаю все те случаи, когда Ник засиживался на работе и возвращался домой, когда мы с Мейси уже были в постели. Он был тогда не на работе, а с Мелиндой Грей? В памяти всплывают слова Мейси: «Плохой человек гонится за нами!» – и я задаюсь вопросом, была ли Мейси уверена, что это был именно мужчина, или же ее с Ником преследовала плохая женщина. В день катастрофы солнце было очень ярким. Насколько высока вероятность того, что в тот момент, когда солнечный свет бил ей в глаза, Мейси все-таки разглядела водителя машины, которая столкнула ее и Ника с дороги, – если вообще существовал какой-то водитель, который столкнул их с Ником с дороги?

– Клара, – произносит мягкий добрый голос, отвлекая меня от мыслей о Мелинде Грей. – Это Коннор.

И я сразу чувствую огромное облегчение оттого, что в этот момент я не одна. Что не одной мне сейчас иметь дело со всеми этими вопросами, всей этой неопределенностью. Здесь Коннор.

И я ничего не могу с собой поделать. Просто спрашиваю открытым текстом:

– У Ника был роман на стороне? – И слезы уже наворачиваются мне на глаза, а отсутствия ответа более чем достаточно, чтобы с уверенностью сказать, что да, был. У Ника и вправду был роман на стороне. Молчание повисает между мной и Коннором секунд на тридцать, а то и больше, и даже после этого все, что он способен из себя выдавить, – это неуверенное «я не знаю». Начинаю извиняться.

– Зря я у тебя спросила… Ни к чему было ставить тебя в такое положение, – говорю я, напомнив себе, что Коннор был лучшим другом Ника, а не моим. Конечно, Коннор никогда не предал бы доверие Ника.

– Клара… – с сожалением произносит он, но я отмахиваюсь от него.

– Нет, – говорю. – Пожалуйста, забудь об этом. – И наблюдаю, как стайка уток вразвалочку пересекает парковку отдела полиции, направляясь к пруду на противоположной ее стороне. – Забудь все, что я только что сказала. Забудь, о чем я спрашивала. Зачем ты звонишь? – спрашиваю, только сейчас вспомнив, что это Коннор позвонил мне, а не наоборот.

– Хотел узнать, всё ли с тобой в порядке, – говорит он, и я коротко отвечаю, что всё у меня в порядке, вытирая слезы с глаз.

* * *

Двадцать минут спустя я появляюсь на пороге дома Эмили с чашкой латте со льдом в руке, купленной в новой кофейне в городе. Кубики льда в пластиковом стаканчике подтаивают, и его наружные стенки становятся влажными.

– Это тебе, – говорю я, после чего зову Мейси и благодарю Эмили за то, что она ненадолго избавила меня от хлопот. – Ты такая хорошая подруга… – Хотя ни словом не упоминаю ни про истерику Мейси на парковке продуктового магазина, ни про свою полную беспомощность как родительницы, ни про тот факт, что Эмили, вероятно, спасла Мейси жизнь. У меня голова идет кругом от информации, полученной за последние несколько часов, – прежде всего того факта, что женщина по имени Мелинда Грей подала на Ника в суд с требованием охранного ордера. Я практически уверена в том, что у них был роман и что как раз она – отвергнутая любовница, жаждущая мести, – и столкнула его с Харви-роуд. Больше всего на свете я хочу поговорить обо всем этом с Эмили. И все же есть что-то настолько постыдное в неверном супруге, что я не могу заставить себя произнести эти слова вслух – по крайней мере, не в разговоре с Эмили, брак которой я всегда так осуждала.

– Это не доставило мне никаких сложностей, – говорит она мне, приглашая войти.

Я прохожу в фойе. Дом у нее солидный и даже немного чопорный, в стиле ар-деко, с насыщенными цветовыми акцентами и геометрическими узорами. Все строго на своих местах, и это вызывает у меня чувство досады, потому что я знаю, какой беспорядок царит в моем собственном доме – бедная собака Харриет осталась там одна на целый день без прогулки. Она наверняка уже нашла уголок, где можно пописать, и я буду отчитывать ее так, как будто она должна была сама открыть дверь и выйти на улицу.

– Правда-правда. Тедди просто обожает Мейси, – говорит она мне. – Нам надо почаще давать им поиграть вместе.

Эмили спрашивает, удалось ли мне сделать покупки, и я отвечаю, что да и что я никогда бы с этим не справилась, если б не она, на что она улыбается и ласково отвечает:

– Всегда пожалуйста.

Эмили относится к тому типу женщин, которых – пока вы не познакомитесь поближе – остальные женщины откровенно недолюбливают. Она настоящая красавица, у нее черные и блестящие, как обсидиан, волосы и безупречная оливковая кожа. Как и другие женщины, я тоже отнеслась к ней предвзято, когда они с Тео переехали в пустующий дом в нашем квартале – величественное строение в викторианском стиле. Только позже я обнаружила, что ее теплота и способность к состраданию идут вразрез с ее красотой, как будто нельзя быть одновременно красивым и приятным в общении человеком.

За несколько лет мы не обменялись и словом, хотя по всем статьям должны были сразу стать подругами. У нас было так много общего – от одновременных беременностей до детей, родившихся с разницей в несколько недель, и мужей с напряженным графиком работы, которые предоставляли нас самим себе на десять и больше часов в день.

Но мы с Эмили подружились только когда Мейси и Тедди наконец познакомились между собой в возрасте двух с половиной лет. Именно тогда я поняла, что она милая и добрая, а вовсе не такая надменная красотка, какой я ее себе представляла.

– Останешься на ужин? – предлагает мне Эмили, напомнив, что Тео нет в городе. Она довольно высокая женщина, как и я, но даже еще выше меня, так что сейчас смотрит на меня сверху вниз.

– А-а, ну да, – говорю я, припомнив. – Массачусетс. Автомобильная выставка. – Однако качаю головой и говорю, что нет. – Я не могу остаться, – говорю, едва не добавив: «Ник скоро будет дома». Это уже привычка, от которой так просто не избавишься. Ник должен скоро вернуться домой. Но сегодня Ника не будет дома. И завтра Ника не будет дома, и я поражена внезапным и болезненным напоминанием: Ник мертв. Подношу руку ко рту, но отказываюсь плакать. Я не буду плакать тут, в прихожей дома Эмили, когда Тедди и Мейси находятся прямо наверху. Чувствую, как горячие слезы наворачиваются на глаза, но сдерживаю их.

Рука Эмили опускается на мою руку.

– Я так тебе сочувствую, Клара… – шепчет она, тоже глотая слезы. – Мне так жаль, что все это происходит с тобой…

Но я быстро качаю головой и отстраняюсь от нее. Я не могу продолжать этот разговор – только не здесь и не сейчас. Потому что иначе я расплачусь, а я не хочу, чтобы дети видели, как я плачу. Опять зову Мейси, и теперь мой голос звучит громче, более свободно и не столь сдавленно.

– Я оставила Феликса в машине, – говорю я Эмили, представляя, как дневная жара и влажность обволакивают его крошечное тельце, заставляя обильно потеть. – Мне нужно идти, – говорю дрожащим голосом, теряя самообладание, и уже почти кричу, подзывая Мейси, когда та наконец появляется на верхней ступеньке лестницы в костюме фокусника, одолженном у Тедди – поплиновом жакете с атласными лацканами, красной накидке и черной шляпе, – и спрашивает, готовы ли мы посмотреть их выступление. Они с Тедди устраивают для нас с Эмили шоу, в котором планируют превратить долларовую купюру в десятидолларовую и заставить носок волшебным образом появиться прямо из ниоткуда. Интересно, машинально думаю я, смогут ли они и Ника заставить появиться из ниоткуда волшебным образом?

– Нам нельзя сейчас уходить! – говорит Мейси, нахмурившись, ее непослушные волосы падают ей на глаза. Топает ногой и выговаривает мне: – Нельзя уходить прямо перед представлением!

И вот тут-то я и начинаю плакать.

* * *

– А куда это мы едем? – интересуется Мейси, когда я проезжаю мимо нашего дома и еду дальше по улице. Это не столько вопрос, сколько претензия. Если Мейси нельзя поиграть с Тедди, значит, ей нужно поскорее попасть домой. Я смотрю на адрес, который нацарапала на руке, – тот, что теперь забит в мой GPS-навигатор. Мейси начинает стонать: «Наш дом, мамочка, наш дом!» – когда наше крыльцо исчезает из виду.

Лихорадочно придумываю, что бы ответить.

– Я могла бы поклясться, Мейси, – наконец говорю я, медленно выруливая по нашему району в сторону шоссе, – что видела, как по улице бежала потерявшаяся собачка. Ты не поможешь мне найти эту собачку, Мейси, чтобы мы могли вернуть ее домой?

Я спрашиваю только для того, чтобы отвлечь ее внимание, потому что никакой собаки нет и в помине, хотя я продолжаю описывать ее – большую желтую собаку с ярко-красным ошейником на шее, – и вскоре Мейси прижимается лицом к боковому стеклу, молча выискивая взглядом эту несуществующую потеряшку и совершенно позабыв о том, что она устала, проголодалась и хочет попасть домой. Я включаю радио, чтобы заглушить тишину, поглядывая в зеркало заднего вида, как Мейси начинает постукивать ногами по спинке переднего сиденья, не отрывая взгляд от окна, и молюсь, чтобы музыка и собака на время успокоили ее.

Паркшор-драйв находится почти в девяти милях к югу от нашего дома. В начале часа пик это как минимум минут пятнадцать езды – нужно выехать из нашего района на шоссе, минуя заправочные станции и рестораны, и ехать по нему, пока пейзаж опять не станет обитаемым и вновь не покажутся жилые дома. На Паркшор они довольно старомодного вида, построенные в пятидесятые-шестидесятые годы прошлого века, когда в пригородной жизни американцев преобладала архитектура в фермерском стиле. Деревья высокие и раскидистые, дома скрыты листвой. Когда я сворачиваю на Паркшор, с полдюжины мальчишек играют в бейсбол прямо посреди улицы. Они расступаются передо мной, словно Красное море перед Моисеем, чтобы я могла проехать.

– Видишь ее, мамочка? – спрашивает Мейси, имея в виду собаку. – Куда она побежала?

– Не знаю, Мейси, – заявляю я, оглядываясь через плечо, чтобы сверкнуть умиротворяющей улыбкой, и протягивая руку, чтобы похлопать ее по коленке. Я не хочу ей лгать, но как это все объяснишь? – Может, куда-то сюда? – предполагаю, проезжая дальше по дороге и подкатывая к дому, который, согласно «Белым страницам», зарегистрирован на Мелинду Грей. Сворачиваю на обочину и смотрю на приземистое строение, окруженное вечнозелеными кустами и деревьями. Смотреть особо не на что. Дом маленький и невзрачный, и теперь, когда я здесь, я и понятия не имею, что делать. Припарковать машину, подойти к двери и постучать? И что я ей скажу? Прямо с ходу поинтересуюсь, был ли у них с Ником роман? Или придумаю какое-нибудь оправдание своему появлению: типа, я что-то продаю вразнос или я из миссии Церкви Святых последних дней – приехала проповедовать Евангелие и возвещать о своей вере, чтобы хоть одним глазком глянуть на женщину, которая отняла у меня мужа? Мне интересно, как она выглядит, и воображение рисует крошечную фигурку с фотографии в интернет-профиле, белое бикини и саронг, пока она не обретает стать супермодели, не превращается в красавицу-купальщицу с длинными стройными ногами и огромной грудью.

Но еще меня интересует этот судебный запрет. Выскажусь ли я с ходу насчет него? Нацелюсь ли на нее пальцем и потребую объяснений, почему она добивалась судебного ордера о защите от Ника? Ник никогда в жизни не причинил бы ей вреда.

Но вместо этого я остаюсь в машине. Никуда не иду. Сижу и жду, уверенная, что если буду сидеть так достаточно долго, то увижу, как ее черная машина въезжает на узкую подъездную дорожку, или что она выйдет из дома, чтобы выгулять собаку, или забрать почту, или посидеть на крыльце с бокалом вина и книжкой.

Но ждать с четырехлетним ребенком и грудным младенцем на заднем сиденье практически нереально. Разведывательная миссия с детьми на хвосте… Это дело непростое. Очень скоро Мейси начинает ныть, что она не может найти собаку, что она нигде не может ее найти, и я говорю ей, что мы должны вести себя тихо, чтобы не спугнуть эту собаку.

– Если мы будем сидеть здесь, Мейси, то, может, собачка сама подойдет к нам, – предполагаю я. – Но мы должны вести себя тихо.

Прижимаю палец к губам, и умница Мейси высказывает предположение, что, может, поможет еда и если мы оставим возле машины чего-нибудь вкусненькое, то собачка подойдет к нам. Только вот, естественно, у нас нет никаких лакомств для собак, никакой еды, кроме нескольких крекеров «Золотая рыбка», которые я постоянно держу в пластиковом пакете на дне своей сумочки, так что я опускаю боковое стекло, выбрасываю наружу пригоршню крекеров и смотрю, как Мейси с оптимизмом ждет появления собаки.

Собака не появляется.

Мелинда Грей тоже не появляется, хотя в шесть часов вечера в доме загорается свет, освещая гостиную.

– Оставайся здесь, Мейси, – говорю я, хотя в этом нет необходимости, поскольку Мейси пристегнута ремнем безопасности и никуда не денется.

– Почему, мам? – спрашивает она, и я уже чисто машинально лгу ей – уверяю ее, будто я увидела, как за углом дома промелькнуло что-то пушистое и помчалось на задний двор.

– Пойду посмотрю, – говорю я, хватаясь за ручку дверцы, и Мейси начинает ерзать в своем детском кресле и говорит, что тоже хочет пойти. Я смотрю на небо, радуясь дождевым облакам, и отвечаю: – Мейси, дождь собирается. Польет с минуты на минуту. Я не хочу, чтобы ты промокла.

А затем быстро выскальзываю из машины и захлопываю дверцу, прежде чем она успевает возразить. Оставляю мотор работать, чтобы кондиционер по-прежнему охлаждал Мейси и Феликса на заднем сиденье, и, словно то пушистое, что я якобы заметила, перебегаю через улицу и мчусь со всех ног к заднему двору.

Одно из окон комнаты, в которой сейчас горит свет, выходит и на ту сторону дома. «Она там, – говорю я себе. – Мелинда Грей сейчас там. Плохая женщина сейчас там».

Протискиваюсь между живыми изгородями из лавра к двустворчатому окну на западной стороне дома. Вечнозеленые иголки цепляются за одежду, царапают кожу. К волосам прилипла паутина, и я изо всех сил стараюсь не представлять, что ее владелец обосновался у меня на волосах или на спине. Ноги вязнут в грязи. Туфли уже все уделаны.

У окна привстаю на цыпочки, чтобы заглянуть внутрь, стараясь оставаться незамеченной – в окне только глаза, остальное скрыто под подоконником. Это гостиная с телевизором, диваном, пианино и креслом с откидной спинкой. Как и у самого дома, вид у комнаты старомодный. Ковер на полу толстый и лохматый, весь в пятнах. Примыкающая прихожая выложена плиткой. На серо-коричневой стене протянулись фотографии в рамках, но они далеко, и с такого расстояния невозможно разглядеть, что на них изображено. Я едва могу различить цвета и силуэты, хотя и стараюсь. Еще как стараюсь – прищуриваю глаза, прижимаюсь поближе к окну и пытаюсь углядеть на этих фотографиях Мелинду Грей. Еще сильней приподнимаюсь на цыпочки, так что теперь уже все мое лицо оказывается над подоконником, но чем ближе я к окну, тем сильней алюминиевая москитная сетка искажает обзор.

Привстаю еще выше. Еще больше подаюсь вперед, уже касаясь сетки лицом, так что на носу и щеках наверняка остается пыль. Я совершенно забываю дышать.

И тут вдруг вижу глаза.

Голубые глаза, слегка раскосые, зеленоватые, которые прижимаются к сетке с другой стороны и смотрят прямо на меня, так что я хватаюсь за грудь и чуть не кричу, быстро падая на землю – как солдат на войне, ныряющий в окоп. Сердце у меня колотится как сумасшедшее, кровь так быстро циркулирует по телу, что кружится голова и подташнивает.

И тут вдруг я слышу, как меня зовут откуда-то из-за живой изгороди.

– Мам! – доносится оттуда шипящий шепот, и когда я раздвигаю кусты и выглядываю из-за них, то вижу Мейси, которая стоит прямо передо мной.

– Мам, собачка там? Ты нашла собачку? – спрашивает она, и ее рыжие волосы падают на сонные глаза. Я настолько ошеломлена, увидев Мейси здесь, на противоположной стороне улицы, что забываю о той паре зеленовато-голубых глаз, наблюдающих за нами из окна гостиной, обладательница которых наверняка уже тянется за телефоном, чтобы вызвать полицию, – а может, и за оружием, чтобы помешать нам рассказать правду о Мелинде Грей и ее черной машине, преследовавшей Ника по Харви-роуд.

– Как ты… – начинаю спрашивать я, намереваясь выяснить, как Мейси выбралась из своего детского кресла, но тут же вижу перед своим мысленным взором, как ее проворные пальчики расстегивают нагрудную застежку, нажав на красную на кнопку, пока я заглядываю в окно дома миз Грей. Мастер эскапизма. Мой собственный Гудини. Инстинктивно тянусь к ней и затаскиваю к себе в кусты, а когда она опять спрашивает про собаку, шепчу, что собака нашла своего хозяина, что эта собака живет здесь, что нам больше не нужно ее искать, и Мейси, всегда находчивая и расторопная, спрашивает:

– Тогда почему мы прячемся?

И тут моя опрометчивость шлепает меня по физиономии – я осознаю, что прячусь в кустах, лгу своему ребенку и преследую женщину, которую и знать не знаю. Тот факт, что даже мой четырехлетний ребенок видит всю глупость происходящего, вызывает у меня чувство стыда. «Что я делаю?» – спрашиваю я саму себя, глядя на грязь, налипшую на подошвы моих туфель, на лавровые листья, приставшие к одежде.

«Что я делаю?»

Выдавливаю улыбку. Стараюсь быстро придумать, как успокоить Мейси, понимая, что нам нужно срочно сматываться отсюда и уезжать, пока мы не влипли в серьезные неприятности.

– Я не хочу, чтобы эта собачка увязалась за нами, – говорю я. – Если она увидит нас, то, скорей всего, захочет жить с нами. Не думаю, что Харриет это понравится – еще одна собака, – говорю я, и Мейси мотает головой и соглашается со мной.

– Харриет не понравится еще одна собака в нашем доме, – говорит она, когда я хватаю ее за руку и, пригнувшись, бегу вместе с ней через лужайку к машине, уверенная, что эти голубые глаза всю дорогу следят за нами. Распахиваю дверцу и почти вталкиваю Мейси на заднее сиденье, после чего быстро застегиваю ремни безопасности у нее на груди. Я не трачу время на то, чтобы отчитать ее за то, что она отстегнулась, за то, что выбралась из машины. За то, что оставила Феликса одного. За то, что перешла через дорогу, не держа за руку кого-нибудь из взрослых.

Я виновата гораздо больше, чем она.

Заводя машину, еще раз осторожно оглядываюсь на дом, уверенная, что увижу Мелинду Грей, стоящую на бетонном крыльце с телефоном в руке и пристально смотрящую на меня. Руки у меня вспотели и дрожат, голова кружится. Скоро завоют сирены, и сюда примчится целый полицейский отряд, чтобы выяснить, почему я вторглась во владения Мелинды и преследую ее. Кровь бежит по моим венам с пугающей скоростью, и в этот момент я почти уверена, что увижу у нее на лужайке целую толпу соседей, а во главе ее – Мелинду Грей, гневно нацелившуюся на меня пальцем. Перевожу рычаг на «драйв», готовая нажать на газ и быстро сорваться с места, если понадобится.

Но вместо этого вижу только это – маленькую фигурку в окне на фоне света из гостиной. Какой-то гибкий изящный силуэт прямо на подоконнике. И больше ничего. Ни разъяренной толпы, ни полиции. Ни даже Мелинды Грей. В доме полная тишина и никакого движения.

И только сейчас, когда сердце у меня немного угомонилось, а мысли слегка упорядочились, до меня доходит, что зеленовато-голубые глаза, которые я видела в окне, были кошачьими.