Раньше

В большинстве случаев я возвращаюсь домой с самыми благими намерениями рассказать Кларе в мельчайших подробностях, что сейчас происходит. Все как есть. Хотя не то чтобы я намеренно пытался это от нее скрыть. В нашем браке нет секретов – это обещание, которое мы дали друг другу, и я планирую его придерживаться.

Это скорее упущение.

По дороге домой я думаю про себя, что сегодня вечером все ей расскажу, но потом вхожу в дом и вижу, что Клара с животом, увеличившимся чуть ли не втрое, и такими распухшими ногами, что едва уже может ходить, накрывает на стол к ужину. Мейси сидит перед телевизором, обложившись клеевыми карандашами и мелками, что свидетельствует о том, что она не смотрела телевизор весь день, а занималась творчеством, и когда я вхожу, она подбегает ко мне, я беру ее на руки и щекочу, а она смеется. На Мейси все еще ее балетное трико, пастельно-розовое, с развевающимися рукавчиками, на талии изящная розовая юбка с воланами по краям, которые напоминают мне листья салата. Сегодня вторник – тот день, когда Мейси ходит на балет.

– Где ты был? – спрашивает дочка, когда я возвращаю ее на пол, – все тот же вопрос, который она задает каждый день, хотя прекрасно знает, где я был.

– На работе, глупышка, – отвечаю я, и она спрашивает зачем.

– Чтобы заботиться о своих пациентах, – отвечаю я ей, и она снова спрашивает зачем. Это то, что делают дети, когда им всего четыре годика. Но я-то умней четырехлетнего ребенка – по крайней мере, мне нравится так думать, – и поэтому я спрашиваю Мейси, где она сама была весь день.

– Здесь, глупышка! – отвечает дочка, после чего рассказывает мне про паука, которого она нашла у себя в спальне, – большого, черного и волосатого паука. – Наверное, это даже тарантул! – восклицает она. – Огромный!

Мейси вытягивает руки, чтобы я мог увидеть размер паука – две детские ладошки разведены на добрых восемь дюймов друг от друга, так что это мог быть кролик, или белка, или ежик, увиденные ею в своей спальне, а может, и вовсе никто.

– Вот такущий, папочка! – говорит она мне. – Паук был вот такого размера.

– Не было там никакого паука, – говорит Клара, входя в гостиную в легинсах и белой эластичной футболке, которая растянута до упора, так что я вижу просвечивающий сквозь ткань пупок. Руки у нее сцеплены на пояснице, где постоянно болит, а глаза полны усталости. Она устала физически и морально, но все равно смотрит на меня и улыбается, и когда она это делает, я просто-таки таю и растекаюсь. Волосы у нее распущены, а макияж под одним глазом смазан – это свидетельствует о том, что, пока Мейси спала, Клара тоже спала. Ее белая футболка испачкана чем-то желтоватым, на лбу хлебные крошки – и все равно для меня нет женщины прекрасней моей жены.

– Это был клочок пыли, – добавляет Клара с усталой, но лукавой улыбкой. – Не паук, – говорит она, на сей раз встречаясь взглядом с Мейси, – а клочок пыли.

– Это был паук, – возражает ей Мейси, тоже улыбаясь, и я не знаю, ошибается она или просто все выдумала.

Я присаживаюсь на корточки, чтобы быть ростом с Мейси, и смотрю ей в глаза. Странно смотреть на мир с высоты трех с половиной футов.

У Мейси зеленые глаза, как у Клары, темно-зеленые, выделяющиеся на фоне светлой кожи. Вообще-то она вся в Клару – от волос и глаз до столь же своевольного поведения. До такого же упрямства, которое я обожаю. Ни Клара, ни Мейси никогда не ошибаются – по крайней мере, по их собственному мнению.

– Иногда мы видим что-то, что нас немного пугает, – объясняю я, – и делаем вид, что это не то, что на самом деле. Однажды, когда я был маленьким мальчиком, – рассказываю я Мейси, придумывая на ходу, – мне показалось, будто я увидел на заднем дворе койота. Я играл на улице совсем один и был уверен, что видел, как койот пробежал по двору. Я позвал маму, и она примчалась посмотреть, почему я так расстроен. Я рассказал ей про койота. Она огляделась по сторонам, но, конечно же, койота там не было. Никакого койота там вообще не было. Это был всего лишь соседский кот.

– И что сделала бабушка? – спрашивает Мейси, и глаза у нее расширяются от любопытства, а ее крошечные ручки исчезают в моих. – Она рассердилась?

И я отвечаю, что нет – конечно же, нет.

– Бабушка не рассердилась, но все-таки напомнила мне историю про мальчика, который кричал «Волки!».

– Какую еще историю? – спрашивает Мейси. Она никогда раньше не слышала эту байку и, пока я нависаю над ней, присев на корточки до детского роста, забирается ко мне на согнутое колено.

– Это называется басня, – говорю я. – История, которая должна нас кое-чему научить. – И после этих слов рассказываю ее своей дочке, а Клара с явным удовольствием наблюдает за происходящим. Историю про маленького мальчика, который так много раз лгал, что, когда наконец сказал правду, ему никто не поверил. Я не читаю нотаций, не пугаю и стараюсь особо не заострять внимание на той части, где мальчика съедает волк. Но Мейси слушает и запоминает эту историю, так что, наверное, когда опять выпадет такая возможность, она дважды подумает, прежде чем солгать.

Внимание Клары привлекает силуэт проезжающей машины. Босиком она подступает к стеклу и выглядывает наружу, приложив ладони к глазам, как бинокль. На другой стороне улицы из серебристого спортивного автомобиля, сверкающего на солнце, как бриллиант, вылезает Тео Харт.

– Что на сей раз? – спрашивает Клара, когда я подхожу к ней сзади, кладу подбородок ей на плечо и обхватываю руками нашего будущего малыша.

Я лишь присвистываю.

– «Мазерати», – говорю, с трудом сдерживая зависть. – Они стоят больше ста штук. Такое здесь не каждый день увидишь.

– Не похоже, что это его собственная, – презрительно выдает Клара, и мы стоим и смотрим, как позади нас Мейси кружится по комнате, как вертушка, раскинув руки в воздухе. Как лопасти вертолетного винта. «Посмотри на меня, папочка! Я могу летать, я могу летать!» Тео трижды обходит машину, держа в руке очки «Рей-Бен» и разглядывая свой последний приз.

– Он такой подонок, – ворчит Клара, и, хотя оно и в самом деле так, это, пожалуй, наименее оскорбительный ярлык, который я мог бы ему прилепить. Для Тео Харта я способен придумать прозвища и похуже.

– Хотелось бы мне, чтоб она ушла от него, – говорит Клара, когда я прошу Мейси крутиться поосторожней, чтобы не упасть.

– Эмили? – уточняю я.

– Да. Я опять все это видела, – говорит она приглушенным голосом, чтобы не услышала Мейси. – Синяки… Отпечатки пальцев… У нее на шее. На этот раз на ней была водолазка с высоким воротом, чтобы я не увидела. Но я увидела его руки у нее на шее. Лучше б она ушла от него.

Клара поворачивается и прижимается ко мне, так что теперь Мейси начинает напевать то, что явно подхватила на детской площадке, где играют большие дети, слишком взрослые для этой детской площадки.

– Мамочка и папочка, – начинает она, пропуская фразу про дерево и переходя сразу к произнесенному по буквам «це-лу-ют-ся»[28]. Теперь Клара улыбается, выбрасывая Тео и Эмили из головы, и, к полному восторгу Мейси, прижимается своими мягкими губами к моим, шепча мне на ухо: «Мне так повезло, что у меня есть ты!»

Мы садимся ужинать, хотя к этому моменту я уже забыл все, что собирался рассказать Кларе по возвращении домой, – о том, что на меня могут завести дело о врачебной халатности, что я теряю клиентов. И что первого числа следующего месяца у меня будут проблемы с оплатой аренды. Это не попытки что-то скрыть, это просто оплошность. Провал в памяти.

Вместо этого мы обсуждаем имена для будущего ребенка. Особо никуда не продвигаемся, лишь немного сокращаем список. Енох и Финч вычеркнуты, Эдвард и Том тоже. Клара теряет терпение и начинает волноваться.

– А вдруг мы так никогда и не придумаем, как его назвать? – переживает она, и я вижу, как от напряжения у нее появляются морщинки вокруг рта и глаз. – Я не хочу, чтобы мы оказались одной из тех пар, которые неделю или две не дают имени своему ребенку, как будто у них не было девяти месяцев, чтобы принять решение.

Положив руку на свой выпирающий живот, она умоляюще смотрит на меня, и в глазах у нее такая печаль, что я почти готов согласиться на Финча. Финч Солберг… Почти.

– Я хочу уже хоть как-то его называть! – умоляет она. – Как-нибудь иначе, чем просто «он»!

И я пытаюсь уговорить себя на это имя, Финч Солберг, просто чтобы побаловать Клару, сделать ее счастливой, но у меня ничего не получается. Финч – это еще и «зяблик», а я никогда не назову своего ребенка в честь птицы.

– Мы что-нибудь придумаем, – обещаю я ей. – Обязательно придумаем.

А потом перевожу взгляд на Мейси, которая тоже смотрит на меня, прислушиваясь ко всему этому разговору.

– Ну включите же мозги, дамы! – взываю я. – Это ведь операция «Имя младенцу»! – На что Мейси хихикает, хотя Клара вроде настроена серьезно. Придумав имя, можно сделать этот опыт более реальным, вдохнуть жизнь в еще не родившегося ребенка.

В тот вечер, когда я укладываю Мейси в постель, проделывая стандартную процедуру под названием «лег жучок на бочок» – подсовывая края одеялка ей под спину и ноги, она сразу же выпрямляется, порушив все мои труды.

– Мейси… – издаю я стон, когда выдернутое из-под ног одеялко пинками отбрасывают к краю кровати, – не сразу осознав, что ее взгляд при этом прикован к окну спальни, солнце за которым медленно и мучительно клонится к закату. В это время года все трудней и трудней уложить Мейси спать, поскольку, как она любит повторять, «на улице еще не темно», даже если электронные часы у нее над головой показывают 19:53. А отбой у нее по расписанию в 19:30. Она уже затянула укладывание на двадцать три минуты и, похоже, еще не закончила.

– Папа! – вскрикивает Мейси, но прежде чем я успеваю отчитать ее, вижу, что вид у нее испуганный. Я встаю с края кровати, чтобы проследить за ее взглядом, устремленным в открытое окно, обшариваю глазами улицу, но ничего не вижу. По крайней мере, ничего такого особенного. Какой-то мальчишка стучит баскетбольным мячом через два дома от нас. Томпсоны выгуливают свою собаку. На кормушке для птиц сидит белка.

– В чем дело, Мейси? – спрашиваю я, накручивая ручку жалюзи и задергивая шторы. – Что ты там увидела? Кто там?

– Подонок, папочка, – бурчит она. – Там за окном подонок.

И хотя какая-то часть меня хочет рассмеяться, другая часть испытывает стыд. Подонок… Тео Харт. Мейси слышала, как мы с Кларой разговаривали о Тео после работы. Нам надо быть поосторожней с тем, что мы говорим в присутствии дочери. Она слушает. Она все время прислушивается, даже когда кружится по комнате, делая вид, будто ничего не слышит.

Я еще раз раздвигаю шторы и выглядываю на улицу. Тео там нет. Занавески на всех окнах в доме Хартов плотно задернуты, за ними темно. Повернувшись к Мейси, сначала я говорю ей, что она не должна употреблять такие слова, как «подонок», да и мы с мамой тоже не должны. Это некрасиво. А потом смотрю ей в глаза и строго добавляю:

– А во-вторых, Мейси, ты же знаешь, что врать нехорошо. Мы ведь только сегодня вечером об этом говорили. Помнишь басню про мальчика, который кричал «Волк!»?

Она кивает, уже приоткрыв рот и готовясь возразить. Я вижу, как в голове у нее формируются слова: «Но он же был там!» – так что прижимаю палец ей к губам и шепчу «Ш-ш-ш!», прежде чем она успевает произнести их вслух. Сейчас его там нет. Да и вообще не было.

А даже если б и был, он ведь живет по соседству. Увы, но в Тео Харте за окном нет совершенно ничего необычного. Мейси просто хотела попробовать слово «подонок» на вкус. Хотела оттянуть время отхода ко сну, заставить меня хоть как-то отреагировать.

Так что я делаю непроницаемое лицо и объявляю, что пора спать.

Зная, что в свои четыре годика она уже склонна к театральности, нам с Кларой лучше быть на высоте к тому времени, когда ей исполнится шестнадцать, иначе у нас будут серьезные неприятности.