Сижу на заднем сиденье, прижимая Феликса к груди. Мы оба завернуты в черно-белое клетчатое одеялко, чтобы прохожие не видели, как он тщетно пытается сцедить молоко из моей груди. Я делаю это по привычке, хотя мне совершенно безразлично, что там увидят прохожие. Мой взгляд по-прежнему прикован к черному автомобилю, который простоял на стоянке без движения уже восемнадцать минут с тех самых пор, как Эмили, Тедди и Мейси забрались в седан Эмили и уехали.

Алюминиевые колесные диски, черные с хромированными вставками, решетка радиатора с тремя перекладинами… Номерные знаки штата Иллинойс, хотя и не стандартные, а специальные, с буквами H и I, вытисненными на алюминиевой пластине. Такие номера выдают слабослышащим. На одном из колес, левом заднем, отсутствует декоративный колпачок ступицы, и в течение следующих десяти минут – когда мы с Феликсом начинаем уже поджариваться в непроветриваемой машине, – я почти убеждаю себя: это как раз то место, которым этот автомобиль задел машину Ника, отбросив ее с дороги в дерево. Достаю из сумки для подгузников телефон и начинаю щелкать с того места, где сижу, фиксируя цвет, номерной знак, пустую впадину вместо декоративного колпачка на колесе.

Что-то в этой машине напугало Мейси, и я должна выяснить, что именно. Это машина, на которой ездит плохой человек? Я уже успела отбросить эту мысль, навеянную словами Мейси – предположение о том, что кто-то намеренно убил Ника, – но теперь далеко не так в этом уверена.

Мой смартфон неспособен настолько приблизить изображение, чтобы номерной знак вышел на фото достаточно отчетливо, – надо подойти поближе. Поэтому я отстраняю от себя Феликса и даю ему отрыгнуть, после чего вновь укладываю его в переноску. Он тихо протестует, но вскоре засыпает. У меня хватает ума выхватить из пакета еще одну чистую салфетку, прежде чем вместе с Феликсом выскочить из машины, опять запихнуть его переноску в магазинную тележку и направиться через парковку к тому черному автомобилю.

Я стараюсь не привлекать к себе внимания, но в то же время настороженно зыркаю по сторонам, поскольку владелец машины может сейчас находиться где угодно и следить за мной. Может, он и сам где-то прятался, наблюдая, как я кормлю Феликса, а потом фотографирую его машину, чтобы передать снимки полиции. Видел, как Мейси мчалась по парковке, лавируя между машинами. Слышал, как я звала ее и как она плакала. Может, даже кайфовал от этого. Может, его заводил наш явный страх, очевидный для всех, кто наблюдал за этой сценой, эти мои крики, сопровождавшие неустанное «нет, нет, нет, нет, нет» Мейси…

Я осторожно пересекаю парковку с телефоном в руке. Делаю вид, будто что-то тихонько шепчу Феликсу, чтобы со стороны все выглядело так, будто я просто мать с ребенком, отправившаяся за покупками. Что здесь нет никаких скрытых мотивов.

Отключаю на мобильнике звук и коварно двигаюсь по асфальту, фотографируя машину в режиме серийной съемки, делая по двадцать снимков за одно нажатие на экран, чтобы увеличить вероятность того, что на одном из них будет виден номерной знак – чтобы полиция потом с легкостью нашла эту машину, забравшую жизнь моего мужа. Стараюсь не пялиться на нее, все это время не спуская глаз с Феликса.

И тут вдруг вижу какого-то человека, который направляется прямо ко мне.

Это немолодой уже мужчина, лет около пятидесяти или даже за пятьдесят, весь заросший темным волосом – усы, борода, кустистые брови, нестриженые бакенбарды, растрепанная шевелюра… Черные курчавые волосы выбиваются и из-под выреза черной футболки с надписью «Харли-Дэвидсон» и еще одним-единственным словом: «Лопатоголовый»[24]. Я понятия не имею, что это значит. У него толстые мускулистые руки. В складках футболки под мышками видны следы пота. У него ярко-голубые глаза. В одной руке мужчина держит магазинный пакет с покупками, в другой – упаковку пива. «Будвайзер». Я никогда не была любительницей пива, в отличие от Ника. На дверце холодильника до сих пор выстроились несколько бутылок его «Лабатт Блю». Пока что у меня нет сил расстаться с ними – интересно, смогу ли я когда-нибудь.

Мужчина смотрит на меня, говорит: «Здрасьте, мэм», и ноги у меня подкашиваются, едва способные удержать мой собственный вес.

Это тот человек, который лишил жизни моего мужа?

Внешняя часть его слухового аппарата торчит у него за ухом – в качестве подтверждения того, что этот автомобиль с обозначением «для слабослышащих» принадлежит ему. На руке у него какая-то густая татуировка, которая тянется по всей ее длине, от запястья до рукава черной футболки; татуировка с извилистыми линиями и замысловатыми узорами, которые я стараюсь намертво выжечь в памяти, чтобы потом выяснить, что они означают. Киваю в ответ, но ничего не говорю и с Феликсом на руках ускоряю шаг, теперь уже практически бегом пересекая парковку, совершенно уверенная, что проницательные глаза плохого человека внимательно наблюдают за мной.

* * *

Беру молочную смесь и бутылочки, быстро прохожу очередь к кассе самообслуживания и расплачиваюсь наличными, не обращая никакого внимания ни какое детское питание покупаю, ни какие бутылочки. Вернувшись в машину, звоню Эмили и сообщаю, что наша первая остановка превратилась в две.

– Бананы, – говорю я ей, – там только недозрелые. Слишком зеленые. Мейси не станет есть зеленые бананы. – И продолжаю в том смысле, что нам нужно поехать в другой магазин и купить там для Мейси спелых бананов. – Так ты не против? – спрашиваю я наконец, и Эмили отвечает, что нет, конечно же нет, можно не торопиться.

– Можешь еще выпить кофе, – говорит она, сообщив мне, что дети вовсю играют, а потом рассказывает про новую кофейню, которая только что открылась в городе. – Советую попробовать.

Благодарю ее за совет и заверяю, что обязательно туда загляну.

Это, конечно же, ничуть не соответствует истине. Ничто из этого не соответствует истине. Мейси не ест бананы – хоть желтые, хоть зеленые, хоть какие-то еще. Яблоки – вот единственные фрукты, которые ей по вкусу, нарезанные на ломтики яблоки «Гала» без кожуры, хотя сейчас все это не имеет абсолютно никакого значения. Я не поеду ни в какой-то другой продуктовый магазин, ни в кофейню. Я поеду в полицию.

* * *

Отдел полиции в городе совсем новый. Это большое здание из красного кирпича, построенное всего несколько лет назад, с чуть приспущенным американским флагом, расположено на промышленной дороге рядом с крытым спортивным комплексом и фабрикой по розливу чего-то, на которой работают сотни людей из города. Рядом – пожарная часть и железнодорожные пути, на которых постоянно останавливаются поезда, затыкая прочее движение. Это не только головная боль для тех, кто по каким-то своим делам перемещается по городу, но и проблема безопасности, поскольку зачастую поезд делит город надвое, отделяя диабетиков от местной больницы, а полицию – от преступников, с которыми та призвана бороться.

Паркуюсь на стоянке и захожу внутрь. Стою перед большой регистрационной стойкой, словно где-нибудь в поликлинике или в банке, и когда якобы секретарша в полицейской форме спрашивает, чем она может мне помочь, отвечаю, что мне нужно поговорить с кем-нибудь из детективов. Она говорит, что ко мне скоро подойдут. Здесь есть стулья для ожидания, черные мягкие стулья с прочным стальным каркасом. Жутко неудобные.

Почти пятнадцать минут прождав детектива Кауфмана, наконец слышу звук его шагов. Мужчина он сравнительно невысокий – пять футов и девять или десять дюймов ростом[25], так что, когда я встаю со стула, наши глаза оказываются на одном уровне. Волосы у него цвета воронова крыла, с вкраплениями седины, и хотя подстрижены довольно коротко, видно, что они слегка вьются, волной зачесанные назад над карими глазами. Бородка и усы хорошо ухожены, подстрижены и расчесаны, тоже с проседью. Цвет лица у него смугловатый, а на лице – мрачное, хмурое выражение.

Я никогда еще не видела этого человека. Когда патрульные в форме сообщили мне, что мой муж мертв или умирает, никого из детективов в больнице не было, потому что тогда было нечего расследовать. Все было и так ясно. Человек ехал слишком быстро, слетел с дороги и врезался в дерево. Дело закрыто.

Но теперь это может оказаться чем-то бо'льшим.

Детектив Кауфман провожает меня в маленькую комнату и приглашает присесть на жесткий пластиковый стул. Я следую за ним по пятам, прислушиваясь к одинокому поскрипыванию пары кожаных ботинок. Комната напоминает мне офисную кухоньку – с круглым столом на четверых и четырьмя жесткими пластиковыми стульями. Синими. Стены из шлакоблоков выкрашены в синий цвет, что-то вроде ляпис-лазури. Потолок выложен металлическими решетками и декоративной плиткой, время от времени перемежаемыми пластиковыми световыми панелями, которыми тут все и освещается – окна отсутствуют. На столе стоит немытая капельная кофеварка «Кёриг», рядом микроволновка, забытая бумажная тарелка, а на полу – кулер для воды без воды. Пластиковая бутыль в нем абсолютно сухая.

– Я Клара Солберг, – говорю я, опускаясь на синий пластиковый стул, и он отвечает мне, что знает, кто я такая. Это могло бы заставить меня покраснеть, но этого не происходит. Я уже прошла тот этап в своей жизни, когда смущаешься и с поводом, и без повода. Мой муж мертв. Я больше ничего не чувствую, кроме горя.

– Мой муж, – продолжаю я, словно вообще его не слышу, – погиб на Харви-роуд. Семь дней назад.

– Я знаю.

В нашем городке почти сорок тысяч человек – место не из тех, где все друг друга знают. Но в век социальных сетей новости распространяются быстро. Редакция местной газеты попросила у меня фотографию Ника, чтобы разместить в своем новостном блоке: «В результате ДТП на Харви-роуд один человек погиб». Я безуспешно пыталась найти фотографию одного только Ника, но все, что смогла отыскать, – это те, на которых мы с ним вместе. Мы с Ником стоим на известняковых утесах государственного парка Пенинсула, любуемся холодным зеленым заливом; на вершине башни Игл, наслаждаемся видом; катаемся на байдарках. Меня просили прислать семейные фотографии, которые могли бы вызвать сочувствие и симпатию и повысить рейтинги и продажи, но мне не слишком хотелось, чтобы на черно-белой газетной полосе появилось лицо Мейси, заставляющее кого-то грустить. Я вообще не слишком-то заинтересована в том, чтобы образ Мейси стал достоянием общественности – по какой угодно причине, а уж тем более для того, чтобы раструбить на весь мир, что ее отец погиб.

Я выбрала одну из наших с Ником фотографий, и на следующий день она появилась в местной газете и в Сети. К полудню это фото облетело интернет миллион раз. И, естественно, появилось и в лентах моих друзей в соцсетях – моя трагедия быстро становилась их трагедией, совершенно незнакомые мне люди оставляли комментарии к обновлениям статуса друзей своих друзей: о том, как они сожалеют о такой страшной потере, – как будто это моя школьная подруга Аманда и Джилл, женщина, с которой я иногда перекидывалась парой слов в спортзале, потеряли супруга, а не я. «Я очень сожалею о твоей потере, Джилл, – написала одна из ее „сетевых“ подруг, обращаясь к ней. – Какая ужасная трагедия!» – каковые слова сопровождались прильнувшими друг к другу левой и правой фигурными скобочками киберобъятий. Джилл в жизни не видела Ника. Ей нафиг не нужны были эти объятия, и я поймала себя на том, что донельзя потрясена этими виртуальными обнимашками, и гнев перерос в решение никогда больше не общаться с Джилл.

А потом в тот вечер наши с Ником жизнерадостные лица показали и в теленовостях, и я с ужасом и отвращением наблюдала, как его история распространяется повсюду.

Так что меня ничуть не удивляет, что детектив Кауфман знает, кто я такая.

– Я хотела поговорить с вами о деле моего мужа, – говорю я, и в этот момент он вопросительно приоткрывает рот. Никакого дела-то нет.

– Вы имеете в виду несчастный случай с ним? – уточняет детектив, и я пожимаю плечами, хотя не говорю ни «да», ни «нет». Несчастный случай подразумевает, что что-то произошло непреднамеренно, как бы само собой. Я больше не уверена, что это так.

– У меня есть все основания полагать, что дело было нечисто.

Наблюдаю за выражением его лица. Одна бровь приподнимается, другая опускается. Он не улыбается. Долгое время ничего не говорит. А потом, через некоторое время, спрашивает:

– И почему же, миссис Солберг?

Детектив ни на секунду не отрывает от меня взгляд, пока медленно, не спеша отпивает кофе из кружки. В комнате холодно – кондиционер молотит на всю катушку, чтобы компенсировать температуру на улице. Я вдруг чувствую себя в глазах Кауфмана какой-то неуклюжей, отталкивающей и толстой, словно за широкую резинку моих трусов для беременных засунут еще один увесистый младенец. Высохший пот липнет к коже, из-под мышек начинает вонять.

– Моей дочери снятся кошмары, – говорю я, пытаясь ответить на его пристальный взгляд. Это не так уж и трудно. – Кошмары об этой аварии. Воспоминания. Только вот в этих воспоминаниях ее и Ника преследует какой-то «плохой человек», как она выразилась. Плохой человек в черной машине, – добавляю, беря на себя смелость объединить две истории и добавить недостающие детали. – Возможно, в тот день на Харви-роуд была еще одна машина, которая столкнула Ника и Мейси с дороги. Не исключено, что вот эта машина, – продолжаю я, кладя на стол между нами свой смартфон, и нахожу на нем фотографии черного автомобиля и его номерного знака крупным планом.

Детектив Кауфман прищуривается, вглядываясь в изображения на экране, но смотрит недолго.

– Ваша дочь сказала вам, что на Харви-роуд за ней и мистером Солбергом следовала какая-то машина? – уточняет он, и я киваю, после чего с легкостью совершаю то, что именуется дачей заведомо ложных показаний.

– Да, – отвечаю я, по-своему веря, что Мейси и вправду сказала мне эти слова. Я тогда без обиняков спросила, находился ли тот человек в машине, и она ответила утвердительно. Когда я спросила, была ли машина черной, Мейси расплакалась и убежала, в отличие от тех случаев, когда я спрашивала, была ли та красной или синей, на что она лишь покачала головой и сказала, что нет.

– Почему вы думаете, что это та самая машина? – спрашивает детектив, и я рассказываю ему о сцене, разыгравшейся сегодня днем на парковке продуктового магазина, – о том, как моя Мейси в испуге убежала от меня, лавируя между машинами. Рассказываю ему, как она описалась, как безудержно кричала: «Нет, нет, нет, нет, нет!» Детектива, похоже, это ничуть не интересует. Он ничего не записывает, и выражение его лица не меняется.

Только когда я замолкаю, он начинает говорить.

Мне сообщают о том, о чем я до сих пор не знала. Когда Ник погиб, на место происшествия был вызван специалист по реконструкции ДТП. Такого рода специалист, объясняет мне детектив Кауфман, вручая мне кружку с кофе и упаковку салфеток, проводит подробный анализ мест происшествия, особенно тех, которые связаны со смертельным исходом, – таких как у Ника. Предметами такого анализа являются скорость, с которой ехал водитель в момент наезда или столкновения, дорожные и погодные условия, а также то, не является ли причиной смерти убийство по неосторожности или умышленное убийство, или же виной тому трагическое стечение обстоятельств – просто невезение, грубо говоря. На месте происшествия проводятся измерения, делаются фотографии, а также анализируется состояние транспортного средства и проезжей части.

– В наши дни, – говорит он мне, – большинство автомобилей оснащаются собственными «черными ящиками», что вскоре может избавить нас от необходимости в специалистах по реконструкции аварий. Такие устройства называются тахографами, или же аварийными регистраторами. Они способны поведать нам то, чего не может сообщить погибший: например, сколько времени потребовалось, чтобы сработали подушки безопасности, был ли водитель пристегнут ремнем, нажал ли он за миг до столкновения на газ или на тормоз…

Я вопросительно смотрю на него, гадая, на что же Ник в тот момент нажал: на газ или на тормоз. Представляю себе, как Мейси и Ник вместе едут в машине по Харви-роуд. В моем представлении окна закрыты, кондиционер включен на полную. В тот день было очень жарко, и хотя Мейси любит ездить с полностью опущенными стеклами, чтобы солнце светило ей в глаза, а ветер развевал волосы, Ник был бы против. Он терпеливо переносил многое, но только не влажность или жару. Я вижу его в темных очках, хотя умом понимаю, что это не так – солнечные очки Ника лежат на комоде в его спальне, забытые в тот день дома. Он очень спешил. На Нике не было солнцезащитных очков, но в моих виде'ниях они у него на переносице, и он поворачивается к Мейси, иногда подпевая словам песенки, слов которой полностью не знает. По радио звучит саундтрек к «Холодному сердцу»[26], и Мейси упирается ногами в кожаную спинку переднего пассажирского сиденья и пинает по ней в такт музыке. В руках у нее книжка. Книжка с твердыми картонными страницами, которую она выбрала из корзины, установленной в центре заднего сиденья, «Баю-баюшки, луна!»[27], потому что именно в таком виде ее и нашли медики со «скорой» – с книгой в руках.

Детектив Кауфман, извинившись, выходит из комнаты и возвращается через несколько секунд с папкой в руке. Достает из папки какие-то фотографии и протягивает их мне.

– Не уверен, что вам захочется это увидеть, – говорит он, и я нерешительно рассматриваю их. Я тоже не уверена, что хочу это видеть. Ярко-красная машина буквально обмотана вокруг дуба. Бок машины свернулся дугой, как старый тетрадный лист, смятый и сплющенный. По асфальту беспорядочно раскиданы какие-то автомобильные детали – боковое зеркало, фара, острый обломок бампера, декоративный колпачок от колеса… Колпачок, очень похожий на тот, которого недостает у черной машины на стоянке продуктового магазина.

Мне вновь и вновь рассказывали о том, что произошло, как на самом деле погиб Ник. Рассказывали, потому что я постоянно спрашивала об этом у окружающих. Мне нужен был кто-то, кто объяснил бы мне, как семейный автомобиль с пятизвездочным рейтингом безопасности мог лишить жизни моего мужа. Подушки безопасности сработали, как мне сказали, но почему-то не смогли защитить голову Ника от удара. По их словам, все произошло очень быстро. Буквально в один миг. Ник и подушка безопасности каким-то образом разминулись между собой.

На снимке, который показывает мне детектив, дорога расчерчена черными линиями – следами юза, свидетельствующими о том, что шины автомобиля быстро затормозились и оставили на поверхности дороги следы резины. Когда я была маленькой, мы с соседскими ребятами устраивали соревнования – кто сможет оставить самый длинный такой след. Мы загоняли наши велики в тупик и заводили воображаемые двигатели. Навалившись на педали, проезжали со всей возможной скоростью футов двадцать или больше, а затем сильно нажимали на ручной тормоз и смотрели, кто оставил самый длинный и темный тормозной след, похожий на ту липкую дорожку, которую оставляет на листе бумаги розовый ластик.

Провожу пальцем по этим темным линиям и говорю детективу:

– Тормозные следы. Ник дал по тормозам. Он пытался погасить скорость.

Но детектив Кауфман отвечает:

– Забавно, как многое эти маленькие черные линии могут рассказать нам о том, что произошло на месте ДТП, – вот эти следы на асфальте. Мы называем эти линии следами заноса. Они немного отличаются от следов торможения, которые вначале светлее, а затем темнеют. В отличие от следов ускорения – у тех все наоборот. В самом начале они темные и начинают светлеть по мере того, как автомобиль набирает скорость. Но следы заноса все равно достаточно легко отличить. Для начала, они изогнуты, что говорит нам о том, что непосредственно перед столкновением автомобиль скользил вбок – водитель слишком быстро вошел в поворот, и машину занесло. Вот эти едва заметные бороздки, – говорит он, проводя пальцем по темным линиям, которые назвал следами заноса, – говорят нам о том, в каком направлении двигался автомобиль.

После чего протягивает руку к другому фото, на котором гораздо отчетливей видно, в каком направлении двигался автомобиль – прямо к огромному белому дубу.

И еще один момент, который детектив объясняет, постукивая по снимку пальцем и снисходительно поглядывая на меня: следы заноса, хорошо заметные на фотографии, находятся не на полосе Ника. А слева от центра, по другую сторону сплошной желтой линии, пересекать которую запрещается, – на полосе встречного движения.

– На месте происшествия не было никаких тормозных следов, – без обиняков заявляет он. – Ваш муж ни разу не нажимал на педаль тормоза, что мы смогли подтвердить, когда проверили данные аварийного регистратора в автомобиле. Он вошел в этот поворот на той же скорости, на которой проехал полмили прямой дороги перед ним, – надо сказать, слишком высокой. Судя по всему, на что-то отвлекся и просто не заметил этого поворота, чтобы снизить скорость. Следы бокового заноса указывают на то, что автомобиль пересек сплошную желтую линию и врезался в основание дерева. Судя по регистратору, скорость Ника в этот момент составляла около пятидесяти миль в час. Ограничение на Харви-роуд – сорок пять, но в районе этого поворота – всего двадцать. Мы как следует осмотрели прилегающие к нему участки дороги, с обеих сторон. На подъезде к нему есть следы ускорения, но тормозных нет. Ваш муж увеличил скорость перед поворотом. Но после поворота какие-либо следы отсутствуют.

– Вы знаете, что остается, когда какая-то машина быстро скрывается с места происшествия? – спрашивает Кауфман, и я качаю головой и говорю «нет». И он мне все растолковывает, словно какой-то совершенно тупой, недалекой и пустоголовой.

– Следы ускорения, – говорит детектив, как будто я просто обязана это знать, и начинает собирать лежащие перед ним фотографии, явно указывая на то, что наш разговор подходит к концу. – Если б кто-то столкнул вашего мужа с дороги, он не стал бы дожидаться приезда полиции. Он дал бы по газам и свалил оттуда к чертовой матери. Знаете что, по-моему, там произошло? – спрашивает Кауфман, глядя мне прямо в глаза. Я отвечаю ему таким же взглядом, хотя малыш Феликс рядом со мной начинает ворчать. – Я думаю, что ваш муж ехал слишком быстро и вошел в поворот на слишком большой скорости. Возможно, солнце било ему в глаза и он не заметил поворот вовремя. А может, на что-нибудь отвлекся…

И тут я вдруг словно наяву слышу нежный голосок маленькой Мейси с заднего сиденья своей машины – ее ярко-розовые кроксы небрежно постукивают по спинке пассажирского сиденья, как будто она даже не осознает, что делает это.

«Быстрей, мамочка, быстрей!»

Я прогоняю эту мысль из головы. У Ника хватило бы ума не поддаваться капризам четырехлетнего ребенка.

Вспоминаю тот колесный колпачок. Который пропал с черной машины, а также тот, что был найден на месте аварии. Просматриваю фотки на своем телефоне: черной машины с отсутствующим колпачком на колесе. Кладу мобильник рядом с глянцевым снимком детектива, размером восемь на десять дюймов. Даю ему понять, что это может быть не просто совпадением, и он тяжело выдыхает. Его терпение на исходе.

– Откуда вы знаете, что это не ваш колесный колпачок? – спрашивает детектив и, не дожидаясь моего ответа, добавляет: – Это уменьшит ваши опасения, если я переговорю с владельцем этого автомобиля?

Я отвечаю, что да, это очень помогло бы. Детектив Кауфман находит снятый крупным планом номер черной машины в фотогалерее моего телефона и записывает его на липкой бумажке для заметок. Говорит мне, что свяжется с владельцем и даст мне знать, если что-то выяснится.

– И еще кое-что, – говорит он мне, прежде чем я успеваю подняться со стула и уйти. – Меня тут поставили в известность, что против мистера Солберга был издан охранный ордер.

Эти слова кажутся мне совершенно нелепыми, поэтому я смеюсь. Хотя смех это не беззаботный, а какой-то неуверенный, и детектив обращает на это внимание.

– Судебный запрет? – выдавливаю я, понимая, насколько это невероятно. Ни за что на свете никто не стал бы выписывать на имя Ника судебный запрет! Ник мягкий, добрый, настоящий пацифист. Он даже неспособен повысить на меня голос, когда злится. Детектив ошибается. Этого просто не может быть.

– Да, мэм, – говорит он, глядя на меня так, что это наводит на мысль: нет тут никакой ошибки. – Охранный ордер, он же судебный запрет. Вы не в курсе? – спрашивает детектив, и в его голосе звучит насмешка. Он словно передразнивает меня. Я качаю головой: я не знала.

– В отношении мистера Солберга был выписан срочный охранный ордер. Он и обвинитель ожидали даты слушания, на котором предстояло принять решение о том, останется ли этот ордер в силе.

– Обвинитель… – повторяю я, обращаясь скорее к самой себе, чем к детективу, и придавленная всем весом этого слова, делающего Ника обвиняемым. Этого не может быть! – Это, должно быть, какая-то ошибка, – говорю детективу. – Это просто нелепо. Ник и мухи не обидит.

– Может, и так, а может, и нет, – говорит детектив, – но это уж судье решать. – После чего объясняет мне, что слушание касательно этого ордера должно было состояться через три дня: тогда бы и выяснилось, насколько он был обоснованным.

– Полагаю, теперь мы никогда этого не узнаем, – говорит он, хотя в душе я уже все решила. Ник и мухи не обидит.

– Кто сделал такое с Ником? – спрашиваю я. Мне необходимо это знать. Когда я думаю о судебных запретах, то сразу представляю себе мужчин-маньяков, склонных к насилию, угрожающих своим женам и детям. Представляю себе избитых женщин в приютах и испуганных детей, которые плачут, цепляясь за худые ноги своих матерей. Но Ника я при этом не вижу. У меня голова идет кругом, когда я опять спрашиваю, на этот раз более категорично, не столь вежливо: – Кто сделал такое с Ником?

На этот раз это не просто вопрос, а требование. Я требую ответа.

Постановление находится в открытом доступе. Я могла бы заехать в суд и запросить копию протокола, если б захотела, – и это, наверное, единственная причина, по которой детектив Кауфман называет мне это имя. Я никогда раньше не слышала про эту женщину, про которую вскоре планирую узнать абсолютно все. При упоминании ее имени что-то сжимается у меня в груди – только потому, что это женщина. Я вспоминаю чек на цепочку с подвеской. Эта цепочка предназначалась той женщине?

У Ника был роман на стороне?

Из комнаты вдруг словно выкачали весь воздух, и мне трудно дышать. Беру Феликса и собираюсь уходить, но детектив в последний раз останавливает меня.

– Есть еще кое-что, – говорит он; я останавливаюсь, взявшись за дверную ручку, и поворачиваюсь к нему. – В случае столкновения транспортных средств по стандартному протоколу проверяется биллинговая информация мобильных телефонов. Чтобы выяснить, не разговаривал ли водитель по сотовому в момент ДТП. Не просматривал ли что-нибудь в интернете. Не писал ли сообщение. Хэндс-фри в Иллинойсе с некоторых пор обязательны – о чем, я уверен, вы и так знаете, – говорит детектив, и я понимаю, к чему он клонит, задолго до того, как он это произносит: – Ваш муж разговаривал по телефону в момент ДТП.

И хотя я хочу возразить ему и заявить, что это просто исключено, при виде выражения лица Кауфмана понимаю, что он говорит правду. Ник, который никогда не разговаривает по телефону за рулем, был в тот момент на телефоне. И разговаривал не со мной, потому что перед тем, как он вышел из балетной студии, мы уже поговорили.

«Захватить что-нибудь готового на ужин? Китайскую или мексиканскую?»

«Китайскую».

С кем разговаривал Ник в момент аварии? Не желая теряться в догадках, спрашиваю об этом у детектива.

– Он разговаривал по телефону, – спрашиваю я, – с кем?

Детектив пристально смотрит на меня секунду или две, прежде чем пожать плечами и сказать:

– Я полагаю, вам уже передали личные вещи мистера Солберга. Те, что мы смогли собрать в машине. Его телефон должен быть там.

Хотя я уже успеваю убедить себя, что, кто бы это ни был, этот человек просто ошибся номером. Попал не туда, и Ник, всегда любезный и предупредительный, нашел время ответить на звонок и вежливо сообщить звонившему, что тот ошибся номером. И поплатился за это собственной жизнью.

– Соболезную вашей утрате, – прозаично произносит детектив Кауфман, поднимаясь из-за стола и подбирая оставленный мной пластиковый стаканчик, когда я ухожу, полная решимости разобраться в этом парадоксе. С кем разговаривал Ник в момент аварии? Кто издал против него охранный ордер и – что, наверное, более важно – почему?

Какие секреты Ник скрывал от меня все это время?