Раньше

Когда я захожу в кабинет, Коннор лежит на спине в стоматологическом кресле и смотрит «Точку зрения»[21] по телевизору, установленному на потолке, скрестив ноги в лодыжках и сложив руки на животе. К телевизионному экрану его привлекла отнюдь не обычная лень и даже не тот факт, что в качестве гостьи в студии выступает какая-то известная супермодель. Во всяком случае, не сегодня. У нас обоих были назначены пациенты на одиннадцать утра, но оба не пришли. «Еще двое сделали ноги», – как это нам подала Нэнси, по обыкновению прихлебывая какао из кружки. Впрочем, эти двое – брат и сестра, отчего все выглядит не так уж и плохо: просто либо мать, либо отец решили отправить обоих своих отпрысков к стоматологу в какое-то другое место, а не два отдельных человека вдруг поспешно дали задний ход независимо друг от друга. Против нас в последнее время работает целое множество факторов, но два в особенности: обилие плохих отзывов в интернете – которые, как я совершенно уверен, все до единого написаны Мелиндой Грей под бесчисленными псевдонимами – и новый дантист в городе, доктор Джереми Шепард.

Доктор Шепард – из тех практикующих врачей, у которых все по высшему разряду: щедрые призы за рекомендации среди друзей и знакомых, адресная рассылка рекламных листовок, обещающих бесплатное обследование с рентгеном для новых клиентов, – все это и многое другое вынуждало наших пациентов массово покидать корабль. Я не мог их в этом винить. Из того, что мне про него известно, малый он достойный, симпатичный, филантроп – вроде как даже занимался благотворительностью в Африке в рамках международной программы «Глобал дентал релиф», оказывая бесплатную стоматологическую помощь сотням малоимущих людей, а это как раз то, чем я и сам всегда подумывал заняться, да так и не нашел на это времени. У него в штате есть ортодонт[22] и челюстно-лицевой хирург, так что они могут удовлетворить индивидуальные потребности каждого клиента – нет нужды обращаться к специалисту в каком-то другом месте. А если пациент привлечет кого-нибудь из знакомых, то станет участником розыгрыша уличного гриля «Вебер» в черном эмалированном корпусе – шестидесяти дюймов в высоту и шестидесяти в ширину, с тремя конфорками из нержавеющей стали и чугунными жарочными решетками, а также всеми необходимыми поварскими причиндалами и фартуком с надписью «Мастер барбекю» в придачу. Я уже залезал на их веб-сайт и с вожделением смотрел на этот гриль. Этого мне почти хватило бы, чтоб и самому соскочить с корабля.

Как-то вечером Клара застукала меня за тем, как я любуюсь в интернете на это чудо кулинарной мысли, неожиданно подкравшись сзади и положив свои теплые ладони мне на лопатки, и я быстренько скинул окно с грилем вниз. Это было несколько месяцев назад, когда Клара еще чувствовала себя комфортно и была в хорошей форме, а ребенок у нее в животе был размером с кочешок брюссельской капусты, а не с дыню.

– Что это там у тебя? – спросила она, но я промолчал, потому как на тот момент гриль уже исчез с экрана.

– Нет, правда, – не отставала Клара, потянувшись через мое плечо за беспроводной мышкой, чтобы опять открыть изображение на экране. У нее много достоинств – она ласковая, добрая, потрясающая и при этом далеко не дура. И вот опять эта хреновина маячит у меня перед глазами. Этот гриль.

– Ищешь новый гриль? – спросила Клара, подсаживаясь ко мне за стол и кладя мне руку на колено. – А чем тебя наш старый не устраивает?

И я заявил, что у него барахлит одна из конфорок, да и вообще замучаешься его разжигать. Это была полная чушь, конечно же, – наш ничем не примечательный гриль работал просто отлично, но Клара на тот момент купилась. Так что в тот вечер, с Кларой под боком, я изучил цены на похожие грили в интернете, прикидывая, не смогу ли тоже устроить розыгрыш гриля и попытаться вернуть пациентов, которых потерял из-за других дантистов по всему городу. Может, если предложить вознаграждение за рекомендации среди знакомых, то мои пациенты вернутся – как перелетные птицы, которые год за годом возвращаются в то же гнездо? Хотя, конечно, это были не более чем пустые мечты.

– Уложила Мейси? – спросил я, надеясь соскочить с этой темы или по крайней мере отложить ее на какое-то время. Мне никогда не нравилось врать Кларе.

– Да, – ответила она, потому что я так и не оторвал глаз от экрана компьютера, чтобы убедиться, что за ней не прибрел сонный ребенок. – Спит без задних ног, – добавила Клара, а затем вернула свое внимание к грилю, после чего положила палец мне на колено и принялась как бы задумчиво описывать им крошечные кружочки по ткани, поднимаясь по моему бедру все выше и выше.

– А у нас есть деньги на новый гриль? – спросила Клара при виде того, какими глазами я обшариваю взглядом этот веб-сайт, – заоблачные цены наполняли меня необъяснимой ненавистью к доктору Шепарду, который, как и я, был всего лишь человеком, воплощающим свою мечту, – может, разве что с чуть более развитым деловым чутьем. Мое тело никак не откликалось на то, что делала рука Клары, даже не замечало этого, хотя в любой другой день я не оставил бы это без внимания. Но в тот момент я был сосредоточен лишь на одном: как бы заполучить этот гриль.

Чего Клара не понимала – что этот гриль значил для меня абсолютно все. Что моя практика, наша семья, наше существование и благополучие, сама наша жизнь целиком и полностью зависели от этого гриля «Вебер». Это может показаться преувеличением, и все же это было именно так. Мой бизнес катился ко всем чертям, и мне требовалось найти способ остановить обвал. Но я не стал говорить об этом Кларе – при брюссельской капустке у нее внутри лишний раз волновать ее было совсем ни к чему. Не хватало еще, чтоб мы оба переживали по этому поводу… И, как бы там ни было, где-то в глубине души я по глупости и вправду верил, что этот гриль может спасти меня, спасти нас, что он способен изменить тот путь, по которому неизбежно катилась наша жизнь.

– А как насчет чего-нибудь малость попроще? – спросила Клара, пока я пускал слюни при виде конфорок из нержавеющей стали и чугунных решеток.

«Но я не хочу другой гриль! – чуть было не заскулил я. – Я хочу именно этот!»

Меня задевало то, что как бы усердно я ни работал и чем бы ни жертвовал ради своей работы и своих пациентов, все равно не мог позволить себе какой-то несчастный гриль – любой, какой только захочу. Однако злобы от этого я не испытывал – скорее какую-то пустоту – и вскоре поймал себя на том, что отчаянно хочу чем-то ее заполнить.

Тогда я пристально посмотрел на Клару, собираясь объяснить с помощью логики и здравого смысла, почему мне нужен именно этот гриль, и впервые увидел то, чего до этого напрочь не замечал – когда она на сей раз уткнулась носом мне в ухо и прошептала, прижавшись к нему губами, чтобы ее слова продрали меня до самых подметок: «Я сказала, что Мейси спит без задних ног…» Клара сидела рядом, почти привалившись ко мне, – волосы бесстыдно падают на глаза, губы накрашены кроваво-красным, что для нее всегда означало только одно, – и когда она еще раз выдохнула мне в ухо: «Она дрыхнет как убитая», я почувствовал, как мои руки потянулись к ней, крепко обхватив то, что уже принадлежало мне, и впервые в жизни испугался до чертиков, что если отпущу, то могу потерять и ее тоже.

Главное для меня – это Клара, напомнил я себе. Не гриль. Не деньги. Одна только Клара.

В то время как пальцы Клары пробирались вниз по пуговицам моей рубашки, я схватил ее за руки и привлек к себе – с одной лишь мыслью в голове, ни на долю секунды не заботясь о том, что шторы по всему дому распахнуты настежь, словно приглашая соседей наблюдать за происходящим – за тем, как я вздергиваю Клару на стол и склоняюсь над ней, радуясь тому, что Мейси по-прежнему спит в своей младенческой кроватке, а специальная прокручивающаяся насадка на внутренней ручке ее спальни не позволит ей самостоятельно выбраться наружу. У нее не было ни единого шанса забежать своими крошечными ножками на кухню и застать папу, который изо всех сил пытался освободиться от штанов, в то время как мама, путаясь в рукавах, сорвала с себя наполовину расстегнутую рубашку и бросила ее, словно горячую лаву, на кафельный пол. «Доверься мне…» – произнес я, запуская руки под подол пышной юбки, выгодно подчеркивающей стройные ножки Клары – это было первое, во что я в ней и влюбился: в эти ножки. Эти призывно-настойчивые ножки, которыми она обхватила меня тогда, как будто с самого начала знала, что это для меня главный пунктик. Она сделала это нарочно: юбка, ноги, Мейси в постели раньше обычного, чтобы успеть застать меня до того, как наступит обычное для меня вечернее оцепенение – три бутылки пива, которые я успел употребить, уже начали замедлять мои движения, проникать в разум. Клара прижалась губами к моим губам, целуя меня глубоко и беззаветно, а я зарылся в нее, пытаясь думать только о ней. Клара хотела меня так, как только она когда-либо хотела меня, придавая моей жизни цель и смысл.

Я чуть отстранился и вперился в нее уверенным взглядом, призванным убедить ее, что у нас есть лишние деньги, – равно как и мои непреклонные движения силились вызвать ощущение власти и ненасытного желания, а не того, чем это было на самом деле: нарастающим отчаянием.

– У нас есть деньги, – прошептал я ей на ухо, и в ответ она испустила долгий благодушный вздох, который не имел никакого отношения к деньгам. Совсем никакого. Я был единственным, кто все еще думал о гриле и деньгах. – Много денег. Более чем достаточно.

И тут на какой-то миг я даже представил себе, что Клара – это Деми Мур, а я – Вуди Харрельсон, который занимается с ней любовью на охапках стодолларовых купюр[23].

Хотя, конечно, все было совсем не так. У нас не было денег. Ни тогда, ни сейчас. По крайней мере, в достаточном количестве.

И не только благодаря доктору Шепарду.

За последние полгода в наши края переехали четыре новых стоматолога, так что конкуренция жесткая. Добавьте к этому влияние социальных сетей, всех этих групп «Мамы и то», «Мамы и сё», которые рекомендуют врачей и дантистов тысячам своих псевдодрузей в интернете. Стоит всего одному человеку поиметь неприятный опыт в моей клинике, как через несколько минут об этом уже знают три тысячи человек. Клара следит за этими сетевыми группами, так что это не какие-то там беспочвенные страхи, всё по-настоящему. Пару месяцев назад она показала мне пост, в котором какая-то мамаша жаловалась, что моя медсестра-гигиенистка Джен проявила грубость по отношению к ее отпрыску. По правде сказать, так оно и было, но это было необходимо, поскольку у маленького паршивца весь рот был в прикорневом кариесе и он отказывался сидеть смирно, пока я колол ему новокаин. Джен не переходила границ дозволенного, но была непреклонна. На странице этой мамаши в соцсети было около семидесяти комментариев, и все они рекомендовали новых дантистов в городе, а в ответах часто попадались слова вроде «заботливый» и «внимательный», хотя ни разу в мой адрес.

В то время мы с Кларой не обратили на это внимания, пока в ближайшие недели пациенты не стали отваливаться один за другим. Хотя я не стал говорить об этом Кларе. Не хотел ее лишний раз волновать.

А еще я не сказал ей, что залез в ее аккаунт в соцсети, пока она крепко спала, и открыл страницу той группы. Там уже проводился опрос, кого из врачей общей практики и стоматологов предпочитают женщины в городе. Из двадцати с лишним дантистов, перечисленных в списке, я фигурировал на одиннадцатом месте. Об успешности моего бизнеса это явно не свидетельствовало.

Первое место, естественно, досталось доктору Шепарду.

Посреди ночи, пока Клара спала, мне удалось разобраться, как скрыть эти групповые посты из ленты новостей Клары.

И вот теперь, в этом пустом кабинете, Коннор спрашивает:

– Ну и что думаешь со всем этим делать, босс?

Наступает рекламная пауза, и экран телевизора заполняется рекламой какого-то революционного чистящего средства, обещающего справиться даже с самой стойкой плесенью. Время-то дневное, час домохозяек… Он лениво потягивается и выпрямляется в кресле – ждет, что я на это отвечу. «Ну и что думаешь со всем этим делать, босс?»

«Босс»… Само это слово вызывает у меня изжогу. Когда дела идут хорошо, мы с Коннором партнеры, но когда нет, то босс – это я, и это моя обязанность – решать какую-то проблему. Потому-то моя фамилия и красуется над входной дверью. Я выписываю чеки, я оплачиваю счета. Я тот, кто поставил на карту всю свою жизнь ради этого дела, – и тот, кто рискует все это потерять.

Сажусь на стул медсестры и вздыхаю.

– Понятия не имею, – признаюсь, потирая лоб, и тоже спрашиваю: – Сам-то как думаешь, что делать?

Он любуется собой в зеркале.

– Вообще-то это я тебя спросил.

Главная проблема с Коннором в том, что он ни на йоту не изменился с тех самых пор, как ему было двадцать три, – это все тот же самый малый, с которым я познакомился на стоматологических курсах и который ныне частенько появляется в дверях клиники с десятиминутным опозданием, вальяжной походочкой и жалуясь на то, с какого он жуткого бодуна, и припоминая, сколько выпил вчера вечером. Парень он совершенно безбашенный, что в двадцать три позволяло нам весело проводить время, но на данном этапе моей жизни превращает его в обузу. В последнее время наша дружба понемногу угасает, нередкие разговоры на повышенных тонах разрушают то, что когда-то было крепкими узами – еще один момент, о котором Клара не в курсе, поскольку я не хочу ее волновать, а также потому, что Клара любит Коннора почти так же сильно, как и меня. Почти.

Дни стали тянуться дольше; теперь мы с Коннором – «доктором К.», как его уважительно именуют клиенты и персонал, – подолгу сидим сложа руки и смотрим дневные программы по телевизору. Я уже отпускал замечания на тот счет, что глупо держать в клинике двух дантистов, которым нечем заняться. Намекал при случае, что в последнее время работы реально хватает только для одного стоматолога, а не для двух. Я надеялся, что Коннор поймет, к чему я клоню, и начнет подыскивать новое место работы, но пока что он не клюнул. Вместо этого отделывается всякими пустыми ответами вроде «ты разберешься» или «ответ придет к тебе сам собой, я уверен», и, хотя это меня бесконечно раздражает, я не уверен, что у меня хватит духу уволить его – пусть даже это и то, что мне сейчас необходимо сделать.

Клара просто обожает его. Мейси тоже. При каждой встрече с ними он просто образец хороших манер – восхищается последней прической Клары или новым платьицем Мейси, дарит им подарки. Но еще у Коннора вспыльчивый характер и привычка закладывать за воротник. Я мог бы легко уволить его по целому ряду причин, но не дают покоя опасения, что это может вывести его из себя, если я так и поступлю. Я собственными глазами видел, как Коннор нанес сокрушительный апперкот какому-то парню, и все потому, что тот занял его стул в баре, когда Коннор отошел на три минуты отлить. Это не имело никакого отношения к собственно табурету перед стойкой, в отличие от девушки на соседнем, ростом в пять футов девять дюймов, с длинными темными волосами, шоколадными глазами и такой короткой юбкой, что она с равным успехом могла оставить ее дома. Девушки Коннора, к которой какой-то малый имел наглость подкатить, пока его не было. В двадцать три года я, наверное, лишь восхитился бы этим и поаплодировал, но сейчас вместо этого выволок Коннора из бара, прежде чем кто-то успел вызвать полицию.

Он парень реально неуправляемый.

И я никогда не хотел бы и сам ненароком нарваться на такой апперкот.

Я привлек Коннора к делу, когда бизнес процветал и у меня появилось множество новых пациентов, с которыми я едва успевал управляться. Я сделал это в качестве одолжения ему, а также себе. Я тогда пытался увеличить свой рабочий день, чтобы приспособиться к пациентам с таким же длинным рабочим днем, как у меня, но это не прошло бесследно. Я был вечно уставшим, ворчливым и виделся с Кларой всего около часа в день, когда кто-то из нас не спал. Я хотел лучшего для нашего брака. Ее отец был натуральным трудоголиком, когда она была маленькой. Мой тоже. Они были из тех мужчин, которые бывают дома только к ужину – иногда, а также по выходным, если все срастется. Мы с Кларой почти никогда не ужинали вместе, а разговоры сводились лишь к самым необходимым темам: «Можешь купить молока по дороге домой?», «А ты перевел очередной платеж по ипотеке?». Я не хотел, чтобы мои дети росли, постоянно гадая, когда же я появлюсь дома, приду ли на футбольный матч с их участием или школьное представление. Я хотел, чтобы они знали: я точно буду там.

Поэтому я и нанял Коннора, и мы поделили работу на двоих. Коннор взял на себя половину пациентов, хотя практика все продолжала расширяться. Теперь я мог больше времени проводить дома, с Кларой и Мейси, и быть таким мужем и отцом, каким всегда хотел быть.

Пока в моей жизни, намеренно или случайно, не появились Мелинда Грей и доктор Джереми Шепард. Тогда-то все и изменилось.

Я понял, что возникла серьезная проблема, когда вскоре после того, как мы передали неоплаченные счета Мелинды Грей для взыскания задолженности, какой-то адвокат, специализирующийся по вопросам врачебной халатности, запросил у нас ее медицинскую карту. С момента того экстренного удаления зуба прошло уже несколько месяцев. Она так и не обратилась ко мне за дальнейшим лечением и не оплатила счета, которые отправила ей Стейси, – никак не ответив ни на первое, ни на второе, ни на последнее уведомление. И тогда Стейси отправила их в коллекторскую компанию, чтобы получить причитающуюся нам пару сотен долларов. Такова обычная в таких случаях практика – так мы всегда поступали, когда счет не оплачивался вовремя. Но когда тот юрист начал рыться в чисто медицинских документах, я ничуть не удивился. Рано или поздно все равно поступила бы жалоба, обвиняющая клинику в профессиональной небрежности.

Изучив ситуацию, я обнаружил, что после удаления зуба у миз Грей развилась тяжелая инфекция, из-за которой она попала в больницу с таким опухшим лицом, что едва могла дышать. Тысячи людей ежегодно попадают в больницу со стоматологическими инфекциями, и несколько десятков из них в итоге умирают. К счастью, Мелинда Грей избежала такой участи, хотя ее проблема еще более усугубилась тем фактом, что она не явилась на повторный прием и не позвонила мне, когда начали проявляться все эти нехорошие симптомы: выделения, отек, боль. Я сразу назначил бы ей антибиотики и быстренько все это убрал, но это в планы миз Грей, судя по всему, не входило. Она утверждала, будто и знать не знала о рисках, связанных с этой процедурой – что подтверждалось тем фактом, что в документах так и не нашлась подписанная ею форма информированного согласия, – и что я проявил преступную небрежность, не назначив антибиотики в день операции.

Другие врачи могли бы назначить антибиотики не потому, что она в них нуждалась, а просто для профилактики. Но это не было вопиющей ошибкой, это даже не было недосмотром. По моему профессиональному мнению, я поступил правильно.

Где-то в глубине души я с самого начала знал, что меня ждет судебный иск о врачебной халатности, хотя так и не смог заставить себя признаться в этом Кларе, которая на шестом, а затем и на седьмом месяце изнурительной беременности явно не нуждалась в том, чтобы ее беспокоили плохими известиями. Оставался также тот факт, что в некотором смысле мне было стыдно за неизбежный судебный процесс, за это обвинение в небрежности, которое отбрасывало темную тень на все мои усилия обеспечить наилучший уход за моими пациентами. Я всегда старался и быть, и выглядеть порядочным человеком, чему этот иск явно не способствовал, превратив меня в невнимательного и неряшливого типа. Выглядел я далеко не лучшим образом.

В последующие дни и недели я начал назначать антибиотики своим пациентам всякий раз, когда мое вмешательство было связано с кровотечением. Это было практически признанием моей собственной вины. Я знал, что в ходе разбирательства это может выйти мне боком, но просто не мог удержаться. Меньше всего мне хотелось, чтобы еще кто-то из моих пациентов оказался в отделении неотложной помощи с инфекцией, проникшей в мозг, и отеком, перекрывшим дыхательные пути.

Я знал, что рано или поздно миз Грей подаст на меня в суд и мы всё уладим, хотя вопрос о том, как именно все это уладится, оставался открытым: мысли о размерах компенсации, которую с меня могут потребовать, не давали мне спать по ночам – перед глазами крошечными червячками плавали долларовые значки.

Я лежал в постели, прикидывая стоимость пребывания Мелинды в больнице, внутривенных инъекций антибиотиков, обезболивания, оплаты услуг отделения неотложной помощи – даже не принимая во внимание испытываемые ею боль и страдания. Единственное, что меня волновало, это сколько она потребует денег – двадцать пять тысяч, пятьдесят тысяч… Черт его знает. У меня есть страховка на случай врачебных ошибок, но я все равно не мог не думать о том, как подобный иск повлияет на мою репутацию и практику. Стоило мне закрыть глаза, как я сразу видел перед собой лицо Мелинды, ее милые искренние глаза, и иногда мне хотелось влепить ей такой же апперкот, как некогда Коннор. Я целыми ночами думал об этом, представляя себе, как избиваю Мелинду Грей до полусмерти, так что, проснувшись утром, был измучен бессонницей и всеми этими воображаемыми усилиями от избиения женщины, которая пытается разрушить мою счастливую жизнь.

Я начал много времени проводить в «Гугле». Выискивать там всякие странные вещи, сам не зная зачем. Например, способы выпутаться из этой передряги. Я набрел на несколько интернет-форумов, на которых сидели люди, оказавшиеся примерно в той же ситуации, что сейчас и я. Некоторые утверждали, что очень важно принести извинения тем, кто так или иначе пострадал от твоих действий. Жизненно важно. Это частично подтверждалось статистическими данными, согласно которым иски о халатности часто отводятся, когда практикующий врач извиняется за свою ошибку. Но дело-то в том, что я не совершал никакой ошибки! И признание в том, что все-таки совершил, выставило бы меня в невыгодном свете.

Потом я начал рассматривать другие варианты, прикидывая, что произошло бы, если б я уничтожил медицинскую карту Мелинды Грей, когда адвокат впервые попросил ее предоставить, – если б захватил с собой в клинику спички и проследил, как все это сгорает без следа.

Но теперь было уже поздно дергаться.

Приходили мне в голову и другие варианты спасения, например сбежать или инсценировать собственную смерть. Это казалось чем-то чересчур уж экстремальным, и все же, когда я лежал ночью в постели с раскинувшейся рядом Кларой – и ее нежного мурлыкающего дыхания оказывалось недостаточно, чтобы убаюкать меня и унести в страну грез, – я представлял себе, как живу где-нибудь в Дубае, на побережье Персидского залива, откуда, насколько я знал, меня не могут экстрадировать в Соединенные Штаты. Когда придет время, я пошлю весточку Кларе, Мейси и малышу, и они присоединятся ко мне в Дубае. Как это сделать, я понятия не имел. Все это было просто фантазиями, которые со временем становились все более изощренными, так что в те напряженные ночи, когда не мог уснуть, я начинал прикидывать, как бы я это проделал, как бы исчез. И мне пришло в голову вот что: бросить где-нибудь свою машину с распахнутыми дверцами и кровью на сиденьях. Моей кровью. Не в таком количестве, чтобы реально истечь ею, – просто достаточном, чтобы вызвать беспокойство, – а потом успеть на ближайший самолет до Дубая.