– Ты уверен, что тебе туда надо?

Церковь находилась в конце торговой улицы Уэст-Пойнта и представляла собой хлипкую деревянную постройку, выкрашенную в белый цвет. В дверях толпилось множество мужчин и женщин – возможно, по случаю Рождества, хотя Сарате не знал, к какой конфессии относилась эта церковь. Знал только, что проповедует в ней генерал, получивший во время второй гражданской войны прозвище Принц за то, что при нападении на очередную деревню любил включать на полную громкость запись этого американского певца. Больше всего ему нравилась песня «Little Red Corvette»[2].

– Ведь я смогу с ним потом поговорить?

– Больше, чем от меня, ты от него все равно не услышишь.

Присутствие Сарате стесняло Мосеса. Пока они с Амирой пробирались сквозь толпу, Анхель ловил на себе взгляды прихожан, нечасто встречавших белого на местных службах, но отказаться от такой возможности не мог. Он должен был добраться до генерала. Сарате заплатил Мосесу Ка шестьсот евро за рассказ о том, как они с Субигараем разыскивали Аркади Ортиса. Сипеени оказался призрачной личностью. В Либерии о нем ходило много слухов, начиная с молвы о том, что он поселился в каком-то отдаленном племени, и заканчивая описанием его участия в каннибальских ритуалах либерийских солдат. Однако все как один утверждали, что оружие он поставлял тем, кто больше платил, хотя его союз с такими генералами, как Принц и Белый Глаз, считался довольно прочным. Некоторые даже заявляли, что Аркади Ортиса убили при нападении на испанское посольство, а под именем Сипеени скрывался совсем другой белый. Мосес и Субигарай так и не смогли добраться до него и установить его личность, уж не говоря о том, чтобы взять интервью или сфотографировать. Все собранные свидетельства испанский журналист получил от третьих лиц – либерийцев, утверждавших, что кто-то из их знакомых принадлежал к окружению Сипеени.

– Мне было жаль Субигарая. Он вернулся в Испанию расстроенный и по-прежнему уверенный в том, что Аркади и есть тот самый Сипеени. На прощание он сказал, что напечатает статью, в которой упомянет все, в чем я ему помог, и пришлет мне газету.

Общение с тем журналистом разожгло в Мосесе желание отправиться в Испанию. Он не мог забыть рассказы Субигарая об испанской кухне, о людях, о различных местах в Мадриде, поэтому превратил собственный дом в своеобразное святилище страны, в которую мечтал когда-нибудь переселиться.

– А что было после войны? Разговоры о Сипеени не возобновлялись?

Мосес ответил, что никто о нем больше не слышал, но ответил так категорично, словно торопился захлопнуть дверь от любопытных глаз, из чего Сарате сделал вывод, что он, скорее всего, лжет. В течение следующих дней Анхель приходил в Уэст-Пойнт навещать Мосеса и Амиру, и, возможно, потому, что его деньги избавили беднягу от побоев служащего ООН, Амира постепенно стала ему больше доверять. Сарате решился рассказать ей, что приехал в эту африканскую страну, чтобы найти Сипеени, которого считал виновным в смерти отца.

– Я своего не помню, – призналась Амира. – Он погиб, когда была война. И мама тоже. Все, что у меня есть, – это Мосес.

– Твой брат знал, что зверюга из ООН тебя избивает, и ничего не делал? Может быть, тебе лучше держаться от него подальше?

– Ты не понимаешь.

– А почему ты не хочешь мне объяснить?

Раны Амиры начали заживать. Анхель привез ей из аптеки антисептики, но она все еще немного хромала. Скорее всего, один из ударов повредил ей ребро.

– Мы с Мосесом много лет копим деньги, – через несколько дней призналась Амира, – чтобы уехать из Африки, нужно очень много денег. Очень. Как, по-твоему, люди вроде нас с братом могут скопить семь тысяч долларов?

– Он заставляет тебя заниматься проституцией? Так он зарабатывает на билет в один конец?

– Это мое решение. Мосес очень много для меня сделал. Думаешь, он хотел, чтобы я оставалась с этим животным? Не хотел, но отъезд уже скоро, и нам нужны деньги. Я сама согласилась. Это всего лишь побои, зато потом, очень скоро, мы будем в Испании…

Сарате хотелось охладить ее пыл, объяснить, что жизнь иммигрантов в Испании – далеко не рай, но разве скажешь такое людям после всего, через что им пришлось пройти?

– Ходят слухи, что после войны Сипеени поменял торговлю оружием на торговлю людьми.

– Почему твой брат мне об этом не сказал?

– Он боится.

– Боится Сипеени?

– Нет. Что мы потеряем место. Мы отдали генералу Принцу все свои деньги. Он обеспечивает самый безопасный путь. Нас повезут в Испанию через Алжир, а после приезда сразу обеспечат документами, чтобы нас не выгнали из страны. Есть пути подешевле, но многие гибнут в Сахаре или их ловят повстанцы… и даже если им удается добраться до Европы, их высылают обратно. Путь генерала самый надежный.

– И обеспечивает его Сипеени.

Молчание Амиры подтвердило его догадку.

Войдя в переполненную церковь, они втроем пробрались поближе к стене. Все стулья были заняты, многие ждали генерала стоя, и вскоре он появился. В алтарь, где находились только кафедра и крест, вошел толстый человек в безупречно белом костюме. Его встретили оглушительными аплодисментами, а затем тесную церковь заполнил барабанный бой. Все начали приплясывать в такт, не исключая генерала, с блаженной улыбкой поднявшего полузакрытые глаза к потолку. Сарате прикинул, что ему, должно быть, от сорока до пятидесяти лет. Генерал вытер лоб белым платком, и по его знаку барабаны смолкли.

– Аллилуйя! – закричал он.

Собравшиеся в церкви люди отозвались, как эхо, но он продолжал кричать: «Аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя!..», – и барабанный бой снова с нарастающей громкостью взвился вверх. Все прихожане, включая Амиру и Мосеса, исполняли теперь ритмичный танец в постепенно убыстряющемся темпе, приближаясь к кульминационной точке, доводя себя до экстаза. Сарате не хотел стоять столбом, когда все вокруг танцевали, и тоже попытался неуклюже топтаться под барабан, но, заметив улыбку Амиры, смирился с тем, что выглядит нелепо. Впрочем, ему было все равно. Противостоять охватившему всех воодушевлению он просто не мог. Здесь, в лабиринтах Уэст-Пойнта, он почувствовал непреодолимое желание отдаться иррациональному порыву и необузданной вере, но вдруг заметил, что генерал Принц перестал танцевать и смотрит на него. Конечно, трудно было не заметить в церкви белого, и Сарате испугался, что сейчас его выставят за дверь. Однако генерал лишь остановил барабаны и приступил к проповеди:

– Братья, вы все меня знаете! Все знают, кто такой генерал Принц. На свете не было грешника хуже меня. Я убивал, насиловал, ел человеческие сердца… Я не скрываю свое прошлое, потому что я раскаялся!

– Аллилуйя! – крикнул кто-то, и за ним последовали остальные.

– И Бог принял меня в свои объятия! Однажды он заговорил со мной. Он сказал мне: «Приди в Мой дом, и твои грехи будут прощены!» Я сомневался, мы все сомневаемся, не верим в Его бесконечную любовь, в Его готовность прощать, поэтому я не пошел в церковь, зажмурил глаза, отвернулся от Него. Я продолжал вести свою гибельную жизнь: воровал, принимал наркотики, пил, забыл жену и спал с другими женщинами… Но на самом дне моего существования светлый луч осветил мне дорогу. Аллилуйя!

– Аллилуйя! – хором отозвались прихожане.

– Это был Он, Он вернулся за мной, чтобы остановить мое падение. «Генерал, – сказал Он мне, – ты большой и жестокий человек, но в Моем доме ты будешь лишь слугой, будешь служить только Мне». – «Зачем я стал бы это делать?» – спросил я Его. «Затем, что есть нечто большее, чем человек, – ответил Он. – Затем, что ты – генерал на земле, а Я – Царь на небесах, и тот, кто верит в Меня, будет жить вечно, ибо Я есть любовь… Хочешь быть по-настоящему смелым человеком? Покайся, и ты сможешь прийти в Мой дом».

Генерал Принц замолчал, словно боль сжала ему горло и не позволяла продолжать. Сарате даже показалось, что на его потной физиономии появились слезы, как будто, вспомнив божественные откровения, он задохнулся от чувств. Но были ли они подлинными? Если бы в этот момент кто-то зашел в церковь, то увидел бы раскаявшегося грешника, чуть ли не ангела в белом. Признание, с которого он начал проповедь, лишь усилило впечатление от божественной трансформации, и это подтверждали завороженные взгляды прихожан, но под личиной смиренного ангела Анхель отчетливо видел убийцу, насильника и каннибала.

– Любовь! – снова возопил генерал и, словно подслушав мысли Сарате, обратился прямо к нему: – Любовь! Вот почему нужно служить Богу: потому что Бог нас прощает, прощает нам все, что мы творим, даже самые бесчеловечные наши деяния, поэтому мы должны прийти в Его дом и пасть перед Ним ниц, выказать смирение и воскликнуть: «Господи, я Твой слуга, делай со мной что хочешь, забери мою жизнь, когда сочтешь нужным, а до тех пор я остаюсь на этом свете только для того, чтобы Тебе служить!» И Он примет нас снова, и тогда мы поймем, что Бог есть Любовь, Радость и… Танец. Счастливого Рождества!

Снова зазвучали барабаны, и церковь превратилась в кипящий котел: мокрые от пота люди танцевали и кричали «Аллилуйя!», упиваясь духовным освобождением, которое сулил им небесный искупитель. Генерал Принц спустился с кафедры и смешался с толпой, смеясь, обнимая и целуя свою паству. Когда музыка смолкла, Сарате понял, что потерял из виду Мосеса и Амиру. Не нашел он их и за дверью, но подумал, что так даже лучше: их знакомство могло повредить делу. Он обошел церковь и увидел в переулке генерала, который все еще прощался с прихожанами. Его объятия походили на религиозное благословение. На обочине его ждал новенький внедорожник «хёндэ», выглядевший несравненно лучше, чем та колымага-«шевроле», на которой Том возил Сарате в первые дни. Генерал улыбнулся гостю и направился к нему в сопровождении двух вооруженных людей в камуфляжных брюках.

– Что делает белый в Уэст-Пойнте? – спросил он на хорошем английском и, поскольку Сарате не мог отвести глаз от его вооруженных спутников, снисходительно улыбнулся. – Война оставила здесь много незаживших ран. Бог меня простил, а вот некоторые люди – нет. Нужно быть осторожным. И тебе тоже.

– Спасибо, я умею за себя постоять. Я журналист и хочу взять интервью у твоего босса.

– Ты имеешь в виду Бога?

– Кое-кого поближе. Сипеени.

Генерал не стал скрывать, что неприятно удивлен, и Сарате засомневался, не слишком ли сильно он рискнул. За поясом у него был пистолет, но вряд ли он успел бы выстрелить хоть раз, если бы генерал приказал своим людям его убить.

– Без камер и диктофона, – поспешно добавил он. – Меня интересуют только имена. Мне хватит десяти минут.

– А ему-то зачем это нужно?

– Я располагаю интересной для него информацией. Если он расскажет, как отправляет иммигрантов в Испанию, я расскажу, какую операцию готовит против него полиция. Когда я смогу его увидеть?

– Ты многим рискуешь ради статейки. Я думал, что вам там, в Испании, африканцы больше не нужны.

– Они все равно приезжают. С твоей помощью, с помощью Сипеени или кого-нибудь другого. Я не зарабатываю на ловле людей, я продаю репортажи.

Генерал помедлил с ответом, и сердце Сарате учащенно забилось. Он чувствовал, что вплотную подобрался к убийце отца, но надменная улыбка собеседника похоронила его энтузиазм.

– Сипеени уже много лет не живет в Либерии. Он вернулся в Испанию. Ты плохо осведомлен, журналист.

Он резко развернулся и пошел к машине. Сарате попытался пойти за ним, но охранники предостерегли его от опрометчивого шага одним лишь взглядом неподкупных глаз.

Он так и не сумел привыкнуть к грязи и нечистотам Уэст-Пойнта, к тошнотворному запаху экскрементов и разлагающихся объедков. Он шел через slum в сторону хижины Мосеса и Амиры, расстроенный тем, что, оказавшись так близко от Аркади Ортиса, от Сипеени, не смог ничего добиться. Проведенные в Либерии дни выглядели теперь пустой тратой времени: этот человек давно уже жил в Испании и, скорее всего, под другим именем. Нужно срочно возвращаться, но как? Он не сомневался, что Клан продолжает его искать и что пребывание в Африке было только передышкой.

Пробегавшие мимо дети толкнули Сарате с двух сторон. Он инстинктивно проверил, на месте ли паспорт и пистолет, но мальчишки не пытались его ограбить. Возле хижины Мосеса и Амиры толпились люди. Пробираться к двери ему пришлось через оглушительно кричавших на местном языке либерийцев. Над гербом команды «Реал Мадрид» он заметил пятно крови, и у него екнуло сердце. На земле, в окружении испуганно вопивших африканцев, лежал мертвый служащий ООН. Его убили выстрелом в спину. Теперь Сарате понял причину царившего вокруг панического страха: смерть африканца в Уэст-Пойнте была обычным делом, но не шла ни в какое сравнение со смертью служащего ООН. Местные жители понимали, что их ждут большие неприятности. Сарате вошел в дом – «Welcome to Spain» – и увидел Амиру, стоявшую на коленях рядом с безжизненным телом брата.

– Что случилось?

У нее не было сил объяснять. Обливаясь слезами и всхлипывая, она смогла только прошептать, что «Мосес пытался его остановить». Находиться в этом доме было опасно. Слух об убийстве уже разнесся по всему району, и если не сами сотрудники ООН, то правительственные силы непременно появятся здесь, чтобы искать виновных. Сарате пришлось силой оттащить Амиру от Мосеса. Волоча ее за собой, он преодолел закоулки Уэст-Пойнта, нашел велотакси и дал водителю адрес своей гостиницы.

За ночь Амира смогла успокоиться и рассказала, что произошло. В церкви им сообщили, что отъезд в Испанию состоится на следующее утро. Они пошли собирать вещи, но в хижине их ждал знакомый тип из ООН. На этот раз Мосес не разрешил ему истязать Амиру, хотя сама она, боясь неприятностей, готова была согласиться. Ее страх оказался не напрасным. Олаф – так звали иностранца – пригрозил на них донести, и ее брат с ним сцепился. Первым выстрелил Олаф, но, когда он выходил, Мосес пальнул ему в спину. Это отняло у него последние силы.

– Все так несправедливо… Ты ведь знаешь, как брат мечтал уехать! Каждый день рассказывал мне все, что прочитал об Испании в интернете, рассказывал про «Реал Мадрид»… Говорил, что на самую первую зарплату купит билет на стадион «Бернабеу»… Без него я не хочу ехать. Не хочу…

– Ты должна ехать, Амира, иначе тебя обвинят в убийстве служащего ООН.

– Без Мосеса я боюсь… Без него я не прожила ни единого дня.

Автобус стоял на пустыре возле дороги, ведущей в международный аэропорт «Робертс». Рядом, в тени пальм, пряталось несколько хижин. В путешествие отправлялась полусотня человек, и некоторые из них здесь ночевали. В семь утра подъехал внедорожник генерала Принца. Вместо белого костюма на нем были такие же камуфляжные брюки, как на его охранниках, а толстый живот обтягивала футболка. Он сразу же заметил Сарате.

– А ты настырный! Рискуешь меня разозлить.

– Если я не могу поговорить с Сипеени, разреши мне, по крайней мере, поехать с вами.

– Автобус набит битком.

– Мосес Ка не поедет. Его сестра не возражает, если я займу его место.

Генерал бросил быстрый взгляд на предпочитавшую стоять в сторонке Амиру.

– Я не хочу отвечать за белого, который ищет острых ощущений.

– Я же тебе сказал, что умею за себя постоять.

Двери автобуса открылись, и пассажиры толпой хлынули внутрь. Амира не решалась последовать их примеру. Сарате отдал генералу тысячу евро, и тот, прежде чем положить их в карман, тщательно пересчитал купюры.

– Без съемки и без имен, – предупредил он.

Пообещав выполнить все условия, Сарате вошел в переполненный салон, в котором пассажиры сидели даже в проходе. Это был маленький, тесный, старый автобус, прошедший сотни тысяч километров без замены двигателя. Некоторые сиденья лишились обивки, и наружу торчали металлические каркасы. Амира приготовила Сарате место рядом с собой и, как только он сел, положила голову ему на плечо. «Спасибо», – прошептала она. Отправиться в одиночку через всю Африку в Европу она бы не решилась. Автобус рывком тронулся с места и, сосчитав все ухабы на пустыре (пассажирам пришлось упираться руками в потолок, чтобы не разбить головы), выбрался на дорогу. Впереди сидели генерал Принц и его охранники. Сарате рассмотрел остальных пассажиров. В автобусе ехали люди всех возрастов, попадались даже подростки, явно не достигшие восемнадцати лет. Одна женщина везла с собой ребенка лет восьми, позади Амиры сидела беременная чуть ли не на сносях. Внимание Сарате привлек метис, почти белокожий и не такой курчавый, как остальные. На вид ему было около сорока, рядом с ним сидел парнишка лет двадцати, который, обращаясь к нему, называл его Марвин. Парнишка улыбался, путешествие ему явно нравилось, он даже обернулся к Сарате, сияя во весь рот. На щеках у него красовались отметины: по три черточки, начинавшиеся от углов губ. Он явно был счастлив, и по мере удаления от Монровии все больше заражал своим счастьем других.

Сарате не заметил, кто начал первым, но вдруг все пассажиры предались праздничному веселью. Все пели радостную песню и отбивали такт ладонями и ногами. Этим людям пришлось жизнь положить на то, чтобы оплатить свой отъезд. И вот, наконец, они ехали в Испанию. Это был первый день сбывающейся мечты.