Богданов и его команда поработали на славу. До наступления вечерних сумерек спецназовцы изувечили две взлетные полосы до такой степени, что лучше и не бывает. Будто вражеский бомбардировщик пролетел над этими полосами и сбросил на них свой разрушительный груз.

– Вот если бы мы и впрямь были какой-нибудь дорожной бригадой, то вполне могли бы претендовать на высокое звание бригады коммунистического труда! – прокомментировал итоги работы Степан Терко и вытер со своего чела трудовой пот.

На место разрушения прибыл самолично начальник аэродрома и со скорбным видом осмотрел руины, бывшие недавно взлетными полосами. При свете вечерних прожекторов развалины выглядели устрашающе.

– Значит, управились? – с горечью произнес начальник. – Быстро же это у вас получилось! Вот если бы вы еще так же исправно эти полосы починили…

– Боюсь, что не сможем – при всем нашем желании, – улыбнулся Богданов.

– Вот то-то и оно, – скорбно заметил начальник. – Достанется же мне от моего начальства за такие дела! Как минимум погонят с работы. А то, может, и под суд отдадут – за сознательное вредительство.

– Не погонят и не отдадут! – сказал Богданов. – Уж это мы вам гарантируем! Наши коллеги договорились с вашим начальством и все ему объяснили.

– Ну, хоть за это спасибо, – недоверчиво усмехнулся начальник.

– Не за что, – сказал Дубко. – Можете быть спокойны. Не исключено даже, что вас наградят высокой государственной наградой.

– Это за что же? – поинтересовался начальник.

– Как это за что? За активное содействие правоохранительным органам в поимке опасных государственных преступников! Угонщиков самолета! Их, доложу я вам, целая банда! Так что можете заранее сверлить дырку в новом пиджаке. Без всякого сожаления за испорченную вещь!

– Да ну вас с вашими шуточками! – отмахнулся начальник. – Лучше скажите, что мне делать дальше.

– А дальше – вот что, – сказал Богданов. – Дальше вы должны подогнать к краю последней уцелевшей посадочной полосы какой-нибудь самолетик. У самолетика должен быть такой вид, будто он готов взмыть в небеса в любой момент. Бодрый должен быть у самолетика вид, понимаете?

– Понимаю, – кивнул начальник аэродрома.

– Но вместе с тем у этого самолетика должна иметься какая-нибудь невидимая глазу, но заковыристая поломка. Такая, чтобы он не смог взмыть в небеса при всем желании. Понимаете?

– Вот тут – не совсем, – сказал начальник и пожал плечами. – Потрудитесь растолковать подробнее, что вы имеете в виду.

– Растолковываю, – терпеливо произнес Богданов. – Когда будет отдана команда взлетать, самолет должен несколько раз чихнуть, дернуться и замереть на месте. Вот такая это должна быть поломка. Что-нибудь этакое, мудреное, чего просто так, с разбегу, не починишь. И для чего нужно будет вызывать специальную команду ремонтников. Каковая и явится в самолет для починки. Теперь понимаете?

Начальник какое-то время молчал, видимо, осмысливал то, что сказал ему Богданов. А затем спросил:

– Так что же, эти бандиты захватят самолет?

– Все подробности потом, – мягко перебил начальника Богданов. – Когда сделаем дело. А пока будьте добры в точности выполнить наши просьбы. Повторяю: во‑первых, нужно подогнать самолет к краю взлетной полосы. Найдется у вас такой самолет?

– Через семнадцать минут, – начальник взглянул на часы, – прибывает самолет из Тбилиси…

– Вот и замечательно, что из Тбилиси, – вновь перебил начальника Богданов. – Хорошо, что из Тбилиси… Через семнадцать минут… И прибывает из Тбилиси, и отбывает в Тбилиси. В связи с тем, что осталась всего лишь одна взлетная полоса. Вы понимаете мой намек. Из Тбилиси и в Тбилиси. Чтобы, значит, все было логично и достоверно…

– Я вас понял, – сказал начальник.

– Прекрасно. Так вот. Этот самолет должен оставаться на взлетной полосе. Ни в какой ангар или какое-то другое место его отгонять не нужно. Пускай он постоянно находится на виду…

– А что мне сказать экипажу?

– Конечно, правду говорить не нужно. А так – что хотите, то и говорите, но чтобы экипаж немедленно покинул самолет. Без промедления и без лишних вопросов. Притом на самое далекое расстояние, на какое только возможно. То же самое и пассажиры.

– Но…

– Никаких «но» быть не должно, – сказал Богданов. – В нашем деле это лишнее слово. Лучше его заменить словами «так надо». Тогда все будет гораздо понятнее.

– Хорошо, – сказал начальник. – Раз надо, то сделаю. Постараюсь.

– Вот это уже совсем другой разговор! – улыбнулся Богданов. – Постарайтесь. И никому ни слова. Ни-ко-му!

– Насчет этого могли бы и не предупреждать, – оскорбился начальник.

– Ну, извините. Сорвалось с языка… Теперь вот что. Сколько человек в экипаже самолета?

– Три.

– Они в летной форме или в обычной одежде?

– Разумеется, в форме.

– Отлично. Значит, нам срочно нужны три комплекта летной формы. И обязательно – по размеру. Чтобы она не сидела мешком и не вызывала подозрений…

– По чьему размеру? – уточнил начальник аэродрома.

– По чьему размеру? – Богданов в задумчивости оглядел свое войско. – Значит, так… Александр, Георгий, Степан. Вы у нас будете бравыми пилотами. Задача ясна?

– Так точно, – вразнобой ответили Дубко, Терко и Малой.

– Вот на них и надо подобрать форму, – сказал Богданов, обращаясь к начальнику аэродрома. – Посмотрите на этих молодцов внимательно и запомните их габариты, а лучше запишите. Они вам их продиктуют.

– Я запомню, – сказал начальник. – Еще что-то?

– Еще у меня вопрос. Во что одеты ваши механики, которые чинят самолеты?

– В комбинезоны, – с некоторым недоумением ответил начальник. – А что такое?

– Замечательно, – сказал Богданов. – Тогда нам нужны еще четыре комбинезона. На меня и на них. – Богданов указал на себя, а также на Соловья, Рябова и Сулейманова. – И все это – немедленно. И костюмы пилотов, и комбинезоны.

– Понятно, – сказал начальник, и совсем уже было собрался уходить, чтобы выполнить поручение, но вдруг остановился и спросил: – Скажите, а вы уверены, что эти бандиты станут угонять самолет именно нынешней ночью?

– Нет, не уверен, – ответил Богданов.

– А тогда как же…

– А вот так же, – спокойно произнес Богданов. – Не явятся в эту ночь – явятся в следующую. Не явятся в следующую – явятся через ночь. Но придут обязательно. У них нет другого выхода. Мы их загнали в ловушку. Ну, или они загнали себя сами. Впрочем, это долго объяснять. Да оно вам и без надобности. Ну, ступайте. Время не ждет.

…Все было готово к встрече угонщиков, операция была продумана до последних мелочей. Ни сам Богданов, ни его боевые товарищи не любили давать названий тем операциям, которые они задумывали и успешно осуществляли. Для них это была обычная работа, а разве работе нужны какие-то громкие названия?

И все же в данном случае название само собой напрашивалось. И звучать оно должно было так: «Ловля на живца». Живцом был тот самый, единственный самолет на единственно уцелевшей взлетной полосе. Он и вправду был сродни живцу, насаженному на рыболовный крючок. И рыбка, хотела она того или нет, должна была задуматься – клевать или не клевать. Она, помимо своей воли и своего желания, должна была сделать для себя выбор. Конечно, могла и не клюнуть, но, по сути, ничего другого ей не оставалось.

А дальше все просто. Угонщики обязательно позарятся на единственный самолет, стоящий на последней уцелевшей полосе, увидев, что остальные две разворочены. Клюнут, иначе говоря. Потому что больше им клевать будет не на что. Ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра… А им надо торопиться. У них на шее шесть молодых балбесов, которых, должно быть, уже разыскивают их встревоженные родители. А скорее всего, и милиция, которая вполне может напасть на след беглецов, а там и на след тех, кто их похитил. Вернее сказать, уговорил совершить безумный поступок. Впрочем, разница здесь невелика.

Итак, их, вероятнее всего, уже ищут. И возможно, милиция напала на след. Значит, надо поторопиться. А тот, кто торопится, кто чувствует, что идут по его следу, обычно старается ухватиться за первую же возможность оторваться от погони. И единственный шанс в данном случае – это самолет на уцелевшей взлетной полосе…

Значит, все будет так, как и замыслил Богданов с бойцами. Не сегодня, так завтра рыбка обязательно заглотит живца. А уж дальше все зависит от умения рыбака – он обязательно должен вытащить рыбку на берег.

Впрочем, этой ночью никто самолет угонять не пытался. Это была та самая ночь, когда Эжен встречался с молодыми беглецами и одного из них убил. Спецназовцы, разумеется, ничего этого не знали, да и знать не могли. Они ждали. Было понятно, что если никто не попытался угнать самолет сегодня, то это случится следующей ночью. Непременно случится. Они не могли ошибиться в своих расчетах. Рыбка обязательно должна клюнуть.

* * *

До захвата самолета оставался еще целый день. За это время может случиться все что угодно. В том числе и неприятности.

Эжен это понимал, как никто другой: он был опытным шпионом. И потому все грядущие неприятности чувствовал заранее, как матерый зверь чувствует засаду на своем пути. Чувствует и старается сделать все, чтобы не угодить в заранее расставленные капканы.

Но какие неприятности могли ожидать Эжена? Он не найдет взаимопонимания с другими угонщиками? Так ведь, сдается, нашел. Конечно, все они люди ненадежные, но он посулил им заманчивые суммы за успешно выполненную работу. Кто же в таком случае отказывается от работы и какой дурак станет сеять смуту и выказывать неповиновение?

Может, те пять оставшихся молодых людей захотят пойти по стопам того неразумного юноши, который устроил бунт и схлопотал за это пулю? Тоже вряд ли. Эти молодые люди после произошедшего подавлены, напуганы до крайности, а те, кто напуган, не бунтуют. Для бунта необходима решимость, а для решимости смелость. А где взять смелость, если ты подавлен и напуган?

Так откуда же ждать неприятности? А ведь она чувствуется, просто витает в воздухе! Конечно, ситуация опасная. Но откуда же это предчувствие беды? Эжену невольно казалось, что какой-то незримый обруч сдавливает его, и не просто сдавливает, а сжимается все сильнее и сильнее…

Он решил еще раз побывать на аэродроме. Это нужно было сделать в любом случае, независимо от того, есть ли ощущение опасности, нет ли его. День – срок долгий, и много чего могло случиться за такой срок, в том числе и непредвиденного.

На этот раз он пошел один. Какой-нибудь случайной проверки Эжен не боялся, у него при себе имелись советские документы. Липа, конечно же, однако их практически невозможно было отличить от настоящих. По-русски он также говорил почти без акцента.

Из небольшого зала ожидания хорошо был виден почти весь аэродром. И то, что Эжен увидел, ему не понравилось. Оказывается, две взлетные полосы были разворочены, как после бомбардировки. Вчера они были целехонькие, а сегодня – нате вам. Это когда же их успели разломать? Но дело было даже не в том, когда успели привести в негодность две взлетные полосы. Вопрос в другом: кто и зачем это сделал? Конечно, ответ мог быть простым: обе полосы нуждались в ремонте. Может быть, даже в срочном ремонте. Но почему ремонт затеяли как раз накануне угона самолета? Случайно так получилось или, может, здесь присутствует чей-то умысел? А если умысел, то чей? И какая преследуется цель?

На все эти вопросы ответа у Эжена не было. И спросить было не у кого – такие расспросы могли вызвать подозрение. Кто таков этот человек, для чего ему нужно знать о полосах? Ну и все такое прочее.

Подслушать разговоры пассажиров? Так ведь и пассажиров-то никаких не было. В зале лениво передвигались лишь несколько человек в комбинезонах, должно быть, из числа обслуживающего персонала, да еще в двух билетных кассах были люди. И все. Зато по громкоговорителю неизвестно для кого раз за разом повторялось: в связи с аварийной ситуацией аэродром временно самолеты не принимает и улететь отсюда также невозможно. Приносим извинения за причиненные неудобства.

Эжен еще раз внимательно взглянул в окно и увидел то, на что до этого не обратил внимания. На краю единственной целой взлетной полосы стоял самолет, будто вот-вот собирался взлетать. Хм… Самолет, готовый к взлету… Аэродром, значит, рейсы не принимает и не отправляет, а тут – нате вам. Самолет на краю единственной взлетной полосы. По виду готов к немедленному вылету. Интересная картинка, что и говорить…

Конечно, если разобраться и вникнуть, то такая картинка вполне могла быть приманкой. Или обманкой, что, по сути, было одно и то же. Самолет будто говорил: «Садись в меня, взлетай и лети в любом направлении хоть сейчас». Ну чем не приманка?

Но с другой стороны, почему сразу приманка? Чья приманка? Для чего? Или для кого? Может, для него, Эжена? Для всего того дела, которое он должен выполнить? Может, и так. А может, и не так. Может, Эжену все это лишь кажется. Да, вполне могло быть и такое. Нервы, нервы… Раньше, помнится, его не одолевали столь беспочвенные сомнения. Стареет он, что ли?

Ладно, подумал Эжен, будем рассуждать здраво и логично. То, что две взлетные полосы из трех выведены из строя, – это, конечно, плохо. И то, что аэродром в связи с этим перестал принимать и отправлять самолеты – тоже плохо. Но ведь одна полоса осталась? Самолет на ней в наличии имеется. И что из этого следует? А следует вот что. Его-то и надо угнать, на нем-то и надо улететь. Все равно другого выхода не остается. Для успешного выполнения дела хватит одной взлетной полосы и одного самолета. Больше и не надо.

Или, может, все-таки отказаться от угона? Нет, нельзя. И повременить тоже невозможно. И поменять аэродром на какой-то другой – тоже. Как поменяешь, на что поменяешь? В принципе, конечно, можно и поменять, но для этого понадобится неведомо сколько времени. А если все-таки ищейки КГБ идут по следу Эжена?

Это во‑первых. А во‑вторых, шестеро молодых беглецов. Впрочем, теперь уже не шестеро, а пятеро. Как быть с ними? Как им объяснить, что угнать самолет из Армавирского аэродрома не удалось и теперь придется искать другую возможность и другой аэродром? Поверят ли эти пятеро Эжену еще раз? В том-то и дело, что не поверят. Особенно после того, что случилось. После того, как он на их глазах убил одного из них. И что же тогда? Убивать всех остальных, чтобы не осталось свидетелей? Это тоже не выход, да и вряд ли такое дело получится, несмотря на весь опыт Эжена в подобных делах.

Так что же получается в итоге? А получается вот что. Надо угонять этот самый самолет, который стоит сейчас на краю взлетной полосы. Надо использовать этот шанс, тем более что никаких других шансов, похоже, не предвидится. Угонять сегодня же ночью. Сегодня или никогда.

Вот так, должно быть, хитрая рыбина и заглатывает живца, нанизанного на крючок. Так она, эта самая рыбина, и вводит сама себя в погибельный обман…