Малютины, на первый взгляд, жили согласно, друг друга любили. У них были дети — два мальчика и две девочки, за детьми ухаживала бабушка. Но вот одиннадцатилетний Леня принес от директора школы записку. Директор просил отца зайти для переговоров.

В школе Малютина ошарашили неприятной новостью: его тишайший Леня бойко отстаивает среди ребят церковные обряды, хвалит свою бабушку за то, что она очень хорошо рассказывает о житиях святых, и последнее — самое огорчительное и неприятное — бабушка тайком от родителей окрестила его в церкви. Правда, последнее не совсем точно, но, видимо, так оно и есть: Леня на прямой вопрос воспитательницы этого факта не подтвердил, но страшно смутился, густо покраснел.

Малютин, напряженно слушая директора, боялся глаза на него поднять. Знают ли здесь, в школе, что он председатель местного комитета строительного треста? Оказывается, знают, потому-то директор школы и решил откровенно поговорить с ним. Потому-то сейчас и адресовал ему суровый упрек: мы должны знать все, что творится в нашей семье, чем она дышит, и семья обязана, на началах взаимности, помогать школе. Азбучная истина. Тем обиднее, что про эту истину нередко забывают. Да, да, забывают!

— Что ж, буду откровенен: недоглядел, прошляпил! — с искренним огорчением признался Малютин. — Выходит, мало уделял внимания детям, полагал, что присмотр за ребятами больше по плечу женщинам. Правда, жена тоже работает…

— Религиозна ли мать детей? Леня о ней почему-то не говорит. Все эти его странные разговоры связаны только с бабушкой, которую он, кажется, сильно любит.

— Религиозна ли моя жена? До прихода сюда я решительно сказал бы «нет», а сейчас… Она очень дружна с матерью. А та — я об этом достоверно знаю — посещает церковь, и у тещи над кроватью висит образок.

Беседа закончилась тем, что Малютин обещал все досконально выяснить и о результатах откровенно сообщить директору, которого поблагодарил за своевременный сигнал. Домой отец благополучного, как казалось ему, семейства ушел с тяжелым чувством.

Возвратясь, сказал жене:

— Как же так? Я — профсоюзный активист, люди считают меня достойным человеком. Ты тоже на своем месте не последняя: как токарь с Доски почета вторую пятилетку не сходишь. А наш Ленька черт знает какую ахинею в школе несет… Выслушивая попреки директора школы, я невольно подумал: «Уж не ошибка ли тут, наш ли это сынуля?!»

Наталья расплакалась. Деваться некуда. Надо сознаться во всем. Да, Леньку действительно бабушка окрестила, и тот, кажется, сознательно пошел на это.

— Я узнала о случившемся месяца два спустя. Плохо или хорошо — не знаю, но я решила до поры до времени тайну держать в секрете… Ну, почему, почему? Боялась тебя, думала, что ты не простишь маме, жаль было ее. А тут еще одно наваждение: как брошу на карты, так всегда выходит — держи от мужа свой секрет…

— Час от часу не легче! Ты что — гаданьем занимаешься?

— А что же! Мои гаданья всегда сбываются…

— Ну, знаешь ли, — нахмурился Малютин. — Это уж совсем из рук вон плохо: сколько лет вместе, а я не знал, не подозревал за тобой таких талантов… Черт знает что такое!

— Гриша, успокойся! — вытирая слезы, попросила Наталья. — И не надо так! — Она поправила волосы и уже более решительно сказала: — Люди, как ты не хуже меня понимаешь, не по одной мерке скроены. Мы с тобой верим в коммунизм. Мама верит в бога…

— Ого, да у тебя что-то вроде платформы, но это не такая уж беда. А вот детей уродовать мы не имеем права, я этого не позволю. И потому я настоятельно буду просить тебя укротить религиозный пыл своей мамочки и тебе самой образумиться: выбрось из головы всякую чушь с этим гаданьем на картах, не то…

Малютин оборвал фразу, зло махнул рукой и поспешно покинул квартиру.

Наталья знала мужа, знала, что он на ветер слов не бросает, и залилась еще более горькими слезами. Это была первая трещина в семейном счастье Малютиных.

Григорий отправился в райком партии. В его быту произошло немаловажное событие, и там должны знать об этом. Заодно он хотел посоветоваться, как быть дальше. Не наломать бы дров. Мелькнула мысль отселить тещу, но тут возникнет тысяча сложностей, например трудности с жилплощадью, да и дети… Жену тоже не хотелось обижать, — заденешь за живое, углубишь еще ненароком семейную трещину, а этого не хотелось бы: жили-то они согласно, что называется, по всем статьям душа в душу.

В райкоме, видимо, не совсем поняли его тревогу, во всяком случае посоветовали не преувеличивать опасности того крещения: пустая и даже дикая выходка старушки и попа. А любопытство парня (его согласие так и было расценено) остынет, если к этому приложить его, отца, умелые и твердые руки. Видимо, и школьная пионерия вместе с руководством школы проявят определенную активность, помогут…

И все же на сердце у Григория было неспокойно. Он решил воздействовать прежде всего на Наталью, связаться с ее заводом, узнать из первых рук, как обстоят у нее дела, нет ли и тут каких-нибудь несуразностей. Оказалось, что нет. Практически визит на завод Малютину ничего не дал. Заводские товарищи решили не трогать Наталью, жаль обижать безупречную работницу, да и вины-то ее во всей этой истории с крещением нет. Предупредить его она не могла, матушка и ее ловко обошла.

Не совсем охотно Малютин решил ликвидацию семейных недоразумений целиком взять на себя и только на себя.

Через некоторое время в семье Малютиных возникло новое осложнение — поистине, беда не ходит в одиночку! Жена вдруг приревновала Григория к молодой женщине — лектору из общества «Знание». Та в тресте, где работал Малютин, читала лекцию о борьбе с религиозными верованиями. У него возникли вопросы, после лекции вышли вместе. По дороге оживленно беседовали. Навстречу шла Наталья. Заметила. Мгновенно скрылась под аркой. Погоди ж ты, голубчик! Она, никогда не ревновавшая мужа, вдруг приревновала, пошла за Григорием и его спутницей… Очень любезно беседуют! А он-то, он, ее супруг — щебечет-то как, и все смеется, смеется, словно смешинку никак не может проглотить, давненько он, ее Григорий, не был таким. В последнее время из него слова не вытянешь… Любит другую, ясно.

Не сказав мужу ни слова, Наталья стала следить за ним, и однажды еще раз увидела его вместе с той же молодой женщиной. Правда, они разговаривали мало, видимо оба спешили, но могли назначить свидание в другое время и в другом месте. Наталья не спросила мужа, в чем дело, какие разговоры он ведет с этой женщиной, чем она для Григория интересна. Ослепленная ревностью, Наталья больше не сомневалась. И чем больше не сомневалась, тем ревнивее хотела вернуть мужа, оторвать его от соперницы.

Как-то Григорий вернулся домой раньше обыкновенного. Жены еще не было. Вместе с газетами он извлек из почтового ящика судебную повестку «гражданке Малютиной Н. Г.». Странно! Вызывают по уголовному делу в качестве «______». Что значит этот прочерк? Почему не указана роль вызываемой? Повестка судебная, а вызывают… на ее завод, в клуб! В рабочее время?

Вскоре пришла Наталья, мрачная, молчаливая. Григорий подал ей повестку.

Наталья впилась в нее глазами.

— Объясни, пожалуйста, в чем дело?

Наталья сказала глухо:

— Сама не знаю, наверное какое-нибудь недоразумение.

— Не говори ерунды… Таких недоразумений не бывает. Лучше скажи, не нужна ли тебе какая-нибудь помощь?.. Чего ж ты молчишь?!

У заводского клуба толпа народа. Много заводских, хватает и пришлых, выделяются цыгане, у некоторых цыганок на руках малыши. Григорий сначала не хотел идти на суд — нечего ему там делать, будоражить только нервы. Потом передумал из-за нарастающей тревоги на сердце: жена так и не сказала о своей роли в предстоящем процессе, не расшифровала прочерка в зловещей повестке «по уголовному делу». Подойдя к клубу, он вскоре заметил свою Наталью. Разговаривает с какой-то пожилой особой, у которой на голове цветастый платок с большими яркими крылами, распластавшимися на черной, слегка порыжевшей плюшевой куртке. Собеседница жены усиленно жестикулировала. Наталья сердито морщится… До Малютина донеслись ее слова: «Нет, лгать суду я не буду!»

Толпа качнулась и двинулась к дверям клуба. Сержант милиции попросил граждан строго соблюдать порядок, места всем хватит. Григорий уселся на одной из последних скамеек. Клуб радиофицирован. Лучше не показываться на глаза жене…

На сцене большой стол под ярко-красным сукном, по бокам два небольших стола, покрытых зеленым сукном, за этими столами уже расположились двое: подтянутая, в новеньком коричневом форменном костюме женщина — государственный обвинитель, представитель районной прокуратуры Глаголева и пожилой, со спокойным, добродушным лицом мужчина — адвокат Петрусенко.

Влево от сцены на массивной скамье сидит средних лет женщина, низко склонив голову с черными плохо прибранными полосами, — подсудимая.

Вышли судьи — Курский и заседатели-мужчины, с ними секретарь судебного заседания — молоденькая девушка.

— Встаньте, подсудимая! — предложил председательствующий Курский.

Та неохотно встала, безразлично посмотрела на судью. «Что тебе надо, красавец?» — говорил ее взгляд.

Устанавливается личность подсудимой: Заремова Софья Петровна, замужем…

Заремова метнула злобный взгляд на сидевшую в зале дородную женщину лет тридцати в ярком одеянии (лицо русское, с задорной курносинкой, светлые распущенные пушистые волосы), та ехидно улыбнулась, покачивая головой.

Судья, видимо, понимает, почему обостренно скрестились взгляды этих женщин, и предлагает подсудимой не отвлекаться.

— Да, да, не стану отвлекаться, поздно отвлекаться. Злодейка сделала свое черное дело… Я бездетная, всю жизнь была бездетная… Нет, нет, не работала… То есть работала, но дома, на мужа… Не судимая, конечно, впервой такую беду нажила…

Малютин ломает голову, при чем же тут его Наталья? Вскоре, при оглашении обвинительного заключения вырисовывается ответ на этот мучительный вопрос. Его жалкая сейчас Наталья — одна из жертв суеверия и мошенничества гадалки, которая именуется иногда в обвинительном акте ворожеей.

В очередное воскресенье рано утром Наталья пошла на колхозный рынок за продуктами. По пути встретила приятельницу. Разговорились, отошли к забору. Наталья с волнением рассказала о своей домашней беде. Приятельница посочувствовала ей, и они разошлись. Сразу же к Малютиной подошла молодая цыганка и взяла ее за руку.

— Здравствуй, здравствуй, золотая Наталья, — сказала она. — Знаю про тебя все… про счастье твое и про горе. Счастье было да сплыло, горе осталось, большое оно у тебя, красавица ты моя писаная… Есть у тебя Григорий?

— Григорий? — переспросила пораженная Наталья. — Он муж мне…

— Пойдем со мной вон туда, под серую арку, все расскажу.

Под аркой гадалка заговорила:

— Живешь-поживаешь, красавица… Муж твой опасно зашатался: его обошла три раза бубновая дама… Доверься мне, красавица, и ты будешь снова счастлива, я верну его тебе тремя дорогами…

Наталья стояла перед бойкой ворожеей как зачарованная. В руках гадалки появилась игла, которую она стремительно поднесла к Натальиному рту.

— Дыши, красавица, на эту волшебную иглу! Это первый шаг к разгадке твоей опасной тайны…

Наталья покорно повиновалась…

О чудо! Игла покраснела. Гадалка таинственно прошептала:

— Жалею, жалею, красавица: порча у тебя в кости проникла… Мне не достать ее. Не под силу… Но старшая моя сестра все может… Вот тебе адресок. Подумай, и если тебе счастье дорого, если не хочешь, чтобы твои кости покраснели, а душу выели черви, приходи к моей сестре, не то сожги бумажку с адресом и обо мне забудь… Пепел от бумажки развеешь тогда по ветру буйному и вольному… Денег не надо. Будет польза — будут и деньги.

Малютина не сожгла адрес: вера в таинственную силу гадания, которая с детства пряталась на дне ее души, в эти дни огорчений и ревности обрела силу. Почему бы не поискать помощи у гадалки. И доверчивая женщина явилась на Обводный канал, в грязный, пустынный двор. Где же, как не здесь, обитать прозорливице и избавительнице от всех зол и любовных злоключений! У двери в полуподвальное помещение толкутся несколько женщин, которые, оказывается, тоже явились сюда в поисках счастья. Это, пожалуй, еще одно доказательство, что она, Наталья, на верном пути — к плохой гадалке не пойдут. Заняла свое место в очереди, стала ждать.

— И долго вы ждали? — пряча ироническую улыбку, спросил Курский.

— Я понимаю вас, — вздохнула Наталья. — Очень долго.

— Расскажите подробно, свидетельница, как вам помогала в вашей беде подсудимая Заремова? И помогла ли?

Наталья молчала. Подумала, как бы уйти от ответа: стыдно перед народом, перед товарищами по работе. Следователю она подробно рассказала обо всем. Рассказала правдиво, по своей доброй воле. Но то было один на один. И ей показалось, что она нашла достойный выход:

— В моих показаниях следователю все об этом сказано, как вы хотите, подробно, без утайки.

— Суду этого мало. Мы обязаны проверить ваши показания на предварительном следствии, лично выслушать вас… Пожалуйста!

Придется подчиниться — выхода нет. Будь что будет. И Наталья, поначалу сбивчиво, потом постепенно овладевая собой, поведала свои позорные злоключения.

Она вошла в грязную, с прокисшим воздухом квартиру. Предъявила клочок замусоленной бумажки с адресом.

— Какое горе таишь в душе своей, красавица?.. Хотя не надо, не отвечай: сама отвечу…

И гадалка, напряженно разглядывая линии левой руки Малютиной, грустно добавила:

— Пути-дороги все те же: он любит ее, она его — нет, любит его деньги… Хитрая, как лиса, и ядовитая, как змея, эта женщина: спит и видит отвратить отца (с тобой, красавица, она уже разделалась!), отвратить отца от детей, оборвать все нити между тобой и Григорием.

Наталья теперь не удивилась, что и эта гадалка знает имя ее мужа. Она вздохнула и сказала, что очень хотела бы вернуть любовь мужа к себе и детям и чтобы та бесстыжая женщина стала противной ему.

— Серьезная, трудная, красавица, твоя просьба, — покачала головой ворожея. — Но так и быть: без трудов в нашем деле добра не жди… Возьми, красавица, вот это снадобье. Оно изготовлено волшебными руками на трех тяжелых мраморных жерновах, триста лет назад, в подземелье глубиной в три тысячи верст. Заверни в носовой платок, завяжи на три узла, придешь домой, спрячешь снадобье под свою подушку на три дня и три ночи. Ложась спать, красавица, не забудь трижды назвать имя Григория; вставая, сделай то же самое. На четвертый день в три часа дня придешь… Вернешь снадобье и принесешь десять рублей тридцать три копейки — ни больше ни меньше…

— А теперь, красавица, возьми эти три палочки, положи за икону… Нет иконы?.. Образок не годится, мал. Палочки надо держать в тайне от дурного глаза. Если не купишь большого бога, или его мать Марию, или трех апостолов — не быть удаче. Непременно купи! Пусть палочки пролежат за иконой три дня и три ночи, потом их вернешь и принесешь еще десять рублей и тридцать три копейки — ни больше ни меньше…

— Купи, красавица, швейную иглу, трижды пропусти ее через ношеную рубаху мужа на том месте, которое прилегает к сердцу, потом иглу вернешь мне…

— Дыхни, красавица, на иглу. Ежели игла покраснеет — пути-дороги правильны, если нет — подумаю, что делать дальше, в какую сторону свернуть.

Дыхнула. Игла покраснела.

— Очень хорошо. Давай деньги… Ах, забыла! Это очень плохо, красавица… Если такое повторится, тебя скрючит втрое, и тогда никакая сила тебе не поможет. Придешь через три дня, принесешь три свечи. Про остальное помни сама. Напоминать больше не буду.

Когда были доставлены свечи, гадалка смяла их и передала Малютиной:

— Их надо малость подержать под кофтой над сердцем, после чего опустим в стакан с водой… Смотри в стакан, красавица! Ты видишь маленького покойника? Смотри, смотри!

И действительно, было что-то похожее на ребенка-уродца.

Гадалка горячо бормотала:

— Значит, зло твоего мужа умрет, он вернется к тебе, красавица, а бубновой даме через то придет погибель… Только не радуйся преждевременно, линию спугнешь, и тогда все пропало… Стань вон туда, к печке лицом, выпрямись получше, как шест. Ты будешь обмерена ниткой с ног до головы, потом эту нитку надо связать в девять узлов и носить на животе ниже пупка девять дней. Снимешь, наберешь в стакан из-под крана девять ложек воды, в день по три ложки, опустишь туда нитку, все принесешь с собой… Не забудь деньги, на этот раз тридцать рублей девяносто девять копеек — ни больше ни меньше…

Живую воду и деньги она, гадалка, отнесет на кладбище, в бриллиантовый склеп, где живут девять братьев во главе с Антоном, старшим братом, с золотой звездой на лбу. Деньги кому нужны? Ей, гадалке, или братьям? Никому, ни ей, ни им. Деньги нужны духу, который пожелал проверить, что Наталье дорого — деньги или любовь мужа. Если Наталья будет выполнять все, как велено, возможно эти деньги вернутся к ней… У братьев имеется черная книга, вокруг которой горят дорогие свечи, без этого книгу читать нельзя.

— На свечи, красавица, надо добавить десять рублей тридцать три копейки — ни больше ни меньше. За результатом придешь через девять дней от того дня, когда принесешь сорок один рубль тридцать три копейки…

— Ни больше ни меньше! — улыбнулась Глаголева.

Курский спросил:

— Послушайте, потерпевшая, неужели вы и на этот раз не поняли, куда вы попали и что с вами творят?

— Каюсь, гражданин судья, ничего, истинного смысла я тогда не понимала, все мысли словно плавали в тумане. Ясно работала одна мысль: спасти семью, уберечь мужа, отца наших детей. Потом гадалка так говорила, так говорила…

— Хорошо, не волнуйтесь, продолжайте показания по существу.

Малютина принесла деньги. Гадалка была довольна, сообщила результаты:

— Антон, красавица, прислал радостную весть: твой номер упал на золотой тариф, а это означает, что счастье твое сбудется, оно совсем близко… Погоди, не спеши радоваться, красавица, счастье близко, но еще не в руках. Надо теперь вызвать Антона и спросить, не появилось ли новых каких-нибудь помех и что делать дальше…

Подошла к печке, стала плаксиво и заискивающе звать Антона. Никто не отзывался.

— Обиделся, а на что, мне невдомек. Придешь через три дня, принесешь тридцать рублей, их надо будет сжечь, а пепел через трубу пошлем Антону. Вот тогда ты увидишь — все сбудется…

— А теперь, красавица, купишь куриное яйцо, три дня по три минуты подержишь его под кофточкой над сердцем. В эти три дня ложись спать молча, на вопросы мужа не отвечай, злиться будет — уйди с глаз, сама не злись, увидишь нищего, подай ему тридцать три копейки. На четвертый день принесешь яйцо…

— Заложи руки назад, крепко сожми пальцы. Плотней закрой рот. Слушай внимательно. Сейчас будет разбито яйцо. Если там окажется кровь — это значит, Антон приказал прекратить гаданье и вернуть тебе деньги; если в яйце будет червь — значит, все хорошо, идем правильной дорогой.

Разбили яйцо. В нем оказался большой, свернутый кольцом червь.

— Очень хорошо, красавица, очень! Счастье стучится в дверь. Но этот червь может высосать душу, если Антону не отнести в склеп еще тридцать рублей. Да или нет? «Да» сказать нужно трижды. «Нет» — один раз.

Наталья трижды сказала «да». Ей так хотелось помириться с мужем и погубить соперницу, вернуть утерянное счастье.

Курский огласил имеющуюся в деле красноречивую справку: в разное время гражданка Малютина передала гадалке Заремовой свыше тысячи рублей (в том числе триста — облигациями «золотого» займа) — почти все семейные сбережения.

Но и этого колдунье показалось мало. Для завершения всего дела Антон потребовал личной явки Малютиной в склеп…

На столе появилась эмалированная миска с водой. В воде бумажка.

— Смотри, красавица, в воду, на бумажку!.. Что видишь? Ничего? Не может быть… Смотри внимательно! Скажи: «Господи, открой мне глаза мои».

Наталья повторила. На бумажке вырисовываются слова:

«Раба Наталья, выполни свой долг: явись незамедлительно на кладбище и возьми с собой 33 рубля. Аминь».

Потерпевшая призналась: денег у нее уже не было, пришлось заложить в ломбард вещи — отрез на пальто, чернобурку и два платья. Боялась, что не сможет исполнить денежные требования гадалки. Но та знала свое, чеканила утешительные слова:

— Все будет хорошо, красавица. Многое, что от тебя пришло к нашим помощникам, непременно вернется к тебе. Они испытывают тебя. Может, твой муж воротит от тебя нос из-за твоей жадности. Прояви еще и еще раз (осталась самая малость) свою доброту, ничего не жалей даже в мыслях. Пожалеешь — будет беда, счастье твое уйдет и деньги пропадут. Может тогда быть и хуже. Антон заставит бегать под землей от кладбища до Ладожского озера, пока дух из тебя не вылетит…

Пришли на кладбище (это было в ноябре). Сыро, темно. Время — начало одиннадцатого вечера. У какого-то сооружения (видимо, это был склеп) мелькнула фигура. Что-то басовито сказала, кажется не по-русски, Заремова ответила тоже не по-русски. Потом они стали говорить по-русски. Антон предложил Малютиной прийти сюда же в три часа ночи без сопровождающих: дух любит смелых и решительных. На кладбище вторично не пошла: впервые закралось сомнение, поняла грязный замысел Антона. Вот и все.

Малютина сама и по собственной инициативе подвела итог своей беде:

— Все это теперь больно и очень глупо, дико! Теперь вспоминаю все свои мытарства, как кошмарный сон. — И обратилась к публике: — У вас же, люди, у своих товарищей по работе прошу: простите меня!

Перед судом проходит еще семь свидетелей: обманутых Заремовой. Те же приемы и методы. Суммы «гонорара» не такие высокие, как у Малютиной. И Антон нигде не фигурирует.

Допрашивается девятая, последняя свидетельница, Петлина. На нее многие смотрят с удивлением: по виду не цыганка, а говорит с сильным цыганским акцентом. С Заремовой несколько раз пыталась заговорить по-цыгански, но судья призывал ее к порядку: судопроизводство идет на русском языке, который отлично знают и подсудимая, и свидетельница… Курский выясняет, что за женщина эта свидетельница. Оказалось, что она с детства в цыганском таборе. Как она туда попала, на это ответить никто не может. Во всяком случае, от Петлиной это скрывают, сама же она думает, что ее малышкой похитили цыгане у каких-нибудь богатых родителей, которые не сумели или пожалели дать за нее требуемый выкуп…

С появлением Петлиной в зале подсудимая встрепенулась и выкрикнула в ее сторону несколько злобных слов, кажется ругательств. Курский предупредил Заремову о недопустимости каких бы то ни было выпадов против свидетельницы. При допросе Петлиной без особого труда была установлена их старая взаимная вражда… Заремова в свое время приютила Петлину, дала ей у себя угол, а муж подсудимой сошелся с нею. Чтобы устранить соперницу, Петлина донесла на нее, и Заремова была арестована за мошенничество.

Судебное следствие подходило к концу. Досаду вызывали и у суда и у прокурора два немаловажных вопроса, которые хотелось бы прояснить: кто же такой, в конце концов, Антон и каковы секреты гаданья? Подсудимая не хочет объяснить свои фокусы с иглой и прочее, видимо надеется, что они ей когда-нибудь пригодятся, или боится своих сородичей.

Заремова настойчиво утверждает, что она, кроме имени, ничего об Антоне не знает, что он сам ввязался в это дело с Малютиной, потому его и нет в остальных случаях. Как быть с методами шарлатанства? Их надо раскрыть, обязательно надо! Если не раскрыть их, роль показательного процесса понижается.

Долго и настойчиво штурмуют по этим вопросам Заремову Курский и Глаголева. Адвокат тоже не отстает: пытается убедить подзащитную, что ее чистосердечное раскаяние принесет ей благо.

Заремова нагловато обращается к Глаголевой:

— А что скажет о скидке, о снисхождении прокурорша?

— Этот вопрос решит суд, — уклончиво отозвалась Глаголева. Она была сурово настроена к подсудимой.

Заремова перевела свой взгляд на Курского:

— Что ж, пусть тогда скажет судья. И как же?

— Вашу судьбу будет решать суд: я и народные заседатели. Во всяком случае, чистосердечное признание своей вины и полное раскрытие всех обстоятельств дела вам не повредят. Ваш адвокат правильно разъяснил вам закон.

Наступила продолжительная пауза. Курский терпеливо ждал. Он понимал, что подсудимая смолкла не случайно: в ней шла борьба. И неспроста она сейчас нет-нет да и вскинет большие напряженные глаза на зал и, возможно, на Антона. Курский предложил подсудимой перерыв, но она поспешно и решительно от него отказалась. Резко тряхнула головой и сказала:

— Давай, судья, буду рассказывать. Я хочу на свободу!

Она призналась, что давно занимается гаданием и что все эти свидетели обмануты ею. Подробно рассказала о том, как запутывала доверчивых женщин.

Фокус с иглой. Игла краснела от медного купороса. Купорос растворялся в воде, этой водой смачивалась тряпочка, которая была у нее приготовлена заранее, к моменту встречи с какой-нибудь очередной жертвой. Достаточно иглой прикоснуться к такой тряпочке, и игла через несколько секунд покраснеет.

С яйцом она поступала так: шприцем высасывала оттуда содержимое, несколько расширяла отверстие и спускала в скорлупу червя, затем снова заполняла скорлупу жидкостью, а дырочку искусно замазывала смесью клея с мелом. Искательницы счастья носили под мышкой, конечно, цельное яйцо, которое впоследствии незаметно подменялось «волшебным».

Коронным был фокус с появлением на бумаге в эмалированной миске (можно и в глубокой тарелке) под водой той или иной надписи. Надо взять серый плотный лист бумаги, написать на нем твердым химическим карандашом нужные слова, их трудно заметить, особенно при плохом освещении. В воде через некоторое время надпись проявляется. Заремова обратилась к Курскому с просьбой снабдить ее необходимым сырьем, — мол, сейчас она все эти чудеса покажет тем, кто их не видел. Суд удовлетворился объяснением, фокусы теперь ни к чему.

Заремова перевела дыхание, шумно вздохнула, опустила глаза.

— А как же с Антоном? — осторожно напомнил Курский.

— С Антоном? — переспросила Заремова и сразу же добавила: — Про Антона я сказала все, что знала.

И больше ни слова. Видимо, Заремова или боялась Антона, его мести, или хитрила. Но ничего не поделать.

— Желают ли стороны дополнить чем-либо судебное следствие? Тот же вопрос и к подсудимой.

Глаголева сказала:

— У меня есть вопрос к Заремовой… Скажите, подсудимая, вы женщина, так сказать, в расцвете сил. Почему же вы ни одного дня не работали по найму?

— Я работала на мужа. Разве это не работа?

— Не та работа. И ваше мошенничество — не работа. Вы, конечно, понимаете, о чем я говорю, какую работу имею в виду?

— Но вы не понимаете нашей жизни, не знаете наших мужчин. У нас ведь все по-иному. Потом я больна, даже очень больна, и меня никто бы не взял на работу.

Из зала послышался резкий голос, его подал человек лет двадцати пяти, поднявшись со скамьи во весь свой могучий рост, — черноволосый, с пышной до плеч шевелюрой, черноглазый, смуглый:

— Зачем врешь, Соня! Не надо врать, дуреха… Не хотела ты работать, когда я тебя позвал на наш завод.

Молодой цыган сел. В зале зашумели. Трудно было понять, все ли одобрили честную и добрую реплику парня. Видимо, не все, но многие.

Курский спросил Заремову:

— Вы, разумеется, до суда материалы дела читали?

— Я не совсем грамотная. Мне его читал адвокат.

— Надеюсь, он читал вам справку, в которой сказано, что вы практически здоровы и трудоспособны?

Заремова промолчала.

Встал адвокат:

— Справка медицинских органов в деле есть, и я с нею познакомил подзащитную.

В зале тишина. Кто-то лишь шумно вздохнул, вероятно близкий Заремовой человек.

Прения сторон были немногословны, хотя и содержательны. Особенно понравилась слушателям речь Глаголевой. Она доказательно и страстно говорила о некоторых просчетах в нашей жизни, и прежде всего о знахарстве, ворожбе и других предрассудках, несовместимых с расцветом культуры и науки. Полеты в космос — и примитивные фокусы, обман, постыдное вымогательство денег. Крепко досталось потерпевшим. Глаголева сочла необходимым усилить свою обвинительную речь, упомянув загадочного Антона. Ничего тут загадочного нет. Антон — это, понятно, кличка матерого преступника, которого Заремова скрывает, видимо из страха перед ним, — следовательно, подсудимая до конца так и не разоружилась. Поэтому и в связи с тем, что Заремова совершила мошенничество на крупные суммы, занималась им сознательно и систематически, а ущерб, причиненный потерпевшим, вряд ли будет возмещен в полной мере, — по всем этим соображениям подсудимую Заремову надо подвергнуть длительному лишению свободы…

Адвокат во многом согласился с прокурором, но оспаривал его утверждение о неискренности Заремовой. Осуждая преступление, он пытался частично смягчить участь подзащитной известными исторически сложившимися традициями. Антона она могла действительно не знать. Будь он, как говорит прокурор, постоянный ее соучастник, он фигурировал бы и в других эпизодах, инкриминируемых его подзащитной. У суда есть основания не лишать Заремову свободы, что даст ей возможность возместить ущерб потерпевшим — она, понятно, должна немедленно поступить на работу.

Перед последним словом Заремовой суд объявил пятиминутный перерыв. В совещательную, по приглашению Курского, зашли прокурор и адвокат.

Курский спросил их:

— Вы не намерены ли, товарищи, пока мы изготовим приговор, использовать аудиторию, побеседовать с народом?

Прокурор, а за ним и адвокат охотно согласились. Улыбаясь, судья попросил:

— Только не спорить, сейчас цель у вас общая.

— Она у нас всегда общая, — заметил адвокат, — правильно осуществлять правосудие.

Курский не хотел углублять сейчас этот разговор. Он сделал все, что надо: при горячей поддержке прокурора Глаголевой договорился о показательном процессе в клубе завода по месту работы Малютиной, приурочил начало процесса к концу смены.

Процесс возобновился. В своем последнем слове Заремова, враждебно взглянув на Глаголеву, сказала:

— Не будет тебе, прокурорша, счастья, оно таких, как ты, боится…

Потом она перевела взгляд, полный признательности, на адвоката и сказала:

— А тебе, добрый человек, будет счастье, таких, как ты, оно не боится, дружит с ними, любит их.

И суду:

— А вы правильно понимайте то, что сказано прокурорше и адвокату.

Суд приговорил Заремову к двум годам и шести месяцам лишения свободы. Видимо, он правильно понял и оценил социальную опасность сравнительно небольшого, но застарелого зла. Приговор был встречен одобрительными аплодисментами подавляющего большинства присутствующих. Особенно горячо аплодировал Григорий Малютин: он был теперь глубоко убежден, что его семейной беде наступил конец.