Ничего удивительного, что они смотрели друг на друга как-то необычно и даже странно, во всяком случае не так, как это было в довоенные годы, когда судьи города встречались на работе (оперативные совещания) или в домашней обстановке. Время всегда берет свое. А тут время особенное, напряженное. У каждого из них заметно прибавилось морщин, волосы засеребрились. Многие явились при орденах и медалях, почти половина вчерашних воинов не успели сменить военное обмундирование на гражданскую одежду (не успели или не захотели ломать четырехлетнюю привычку)… Курский — вероятно, как хозяин дома — принимал гостей в штатском и без наградных знаков.

Собралось немного — восемь человек из двадцати одного ушедших на фронт близких друг другу товарищей. Утрата тяжелая!

Застолье скромное. Досадно, что после долгих лет разлуки беседа почему-то не завязывалась. Александр Иванович Курский решил исправить положение:

— Да, друзья, для нашего брата наступает новый этап… Впрочем, гадать не будем. Давайте отдадим дань некой традиции — воспоминаниям. Прошу желающих!

Подполковник юстиции запаса Морозов, подражая школьнику, поднял руку:

— Позвольте, Александр Иванович!

— Пожалуйста, Иван Федорович!

— Случай, о котором хочу поведать, — редкий, можно сказать исключительный: подсудимому грозит смерть, а он дарует тому, от кого зависит его судьба… жизнь, спасает судью от гибели. Было это так.

Под ожесточенную артиллерийскую дуэль шло заседание трибунала стрелковой дивизии. Осенью 1942 года судили солдата за дезертирство. Он виновным себя не признавал. Отлучился, правда, без спросу, проведал семью (мать и жену), которая застряла дома в прифронтовой полосе. Его полк в это время был отведен на кратковременный отдых на три километра от линии фронта. Как же тут не проведать! Собирался вернуться, но его задержали на сеновале, где он уже прощался с молодой женой.

Следственный материал признан трибуналом некачественным: не допрошены жена и мать обвиняемого. Коллегия трибунала отошла в сторонку, к своей грузовой машине, чтобы вынести определение о направлении дела на доследование, о чем, разумеется, подсудимый не знал и знать не мог. Он очень нервничал, видимо считал, что жизнь ею на волоске, закончится бесславно, смертью.

Раздались выстрелы. Стреляли с близкого расстояния по трибунальцам. Сомнений никаких — враг. Это была фашистская разведка.

Трибунальцы схватились за оружие, врассыпную поползли к естественным укрытиям. Завязался бой. Один из членов трибунала поднялся со словами: «В бой за Родину…» — и был насмерть сражен вражеской пулей. Подсудимый схватил автомат убитого и мгновенно исчез за косогором в густых зарослях орешника. Оттуда он и повел огонь по фашистской разведке, да так удачно, что почти без помощи трибунальцев отразил наскок врага. Трибунальцы потеряли одного товарища, фашисты расплатились за него семью убитыми и одним пленным.

Обстановка оставалась весьма опасной, она грозила гибелью. Враг потеснил один из полков дивизии, вклинился на значительном пространстве в ее ряды. Трибунальцы очутились между линиями огня своих и чужих. Самолеты врага неистовствовали. Заходы, заходы — казалось, им не будет конца. В один из таких заходов была обстреляна трибунальская машина, она скособочилась, оказались прошитыми пулеметной очередью ее скаты. Вскоре послышался стон, но сразу же утих. К председателю быстро подползли товарищи. Раненый потерял сознание, но его мгновенно оживили, помог нашатырный спирт, оказавшийся в аптечке секретаря трибунала. Времени терять нельзя — ни минуты, ни секунды. Надвигалась более страшная опасность: плен. Для работников специальных органов действительно плен страшнее смерти: их, установив личность, немедленно убивали или, если позволяла обстановка, предварительно пытали, потом истребляли.

И тут снова пришло спасение, и пришло оно от подсудимого: он оказался сильным, выносливым, именно он вынес раненого из опасной зоны и доставил в санбат.

Прокурор дивизии, получив дело с определением трибунала о доследовании, прекратил его производством, а солдата представили к правительственной награде, которая была для него первой высокой наградой и, как потом оказалось, далеко не последней.

Очередь рассказывать подошла к хозяину гостеприимного дома — Александру Ивановичу Курскому. Впрочем, его попросили взять слово вне очереди, зная, как богата и разнообразна была его судебная практика военных лет. Курский охотно согласился, но сразу же оговорился, что намерен несколько нарушить характер воспоминаний, отвлечься от военной темы. Он расскажет о том, как приобщился к судебному миру, причем почти скандально…

— В мое сердце прочно запала судьба одной девицы… кажется, она звалась… Ксения. Отлично помню фамилию — Торцова. Точно, Ксения Торцова.

— В таком случае, позвольте мне! — энергично вмешался Анисимов, бывший член городского суда, ныне полковник юстиции в запасе. — Я тоже… Забыл разве, Александр Иванович? Ведь это я вел служебное расследование о твоих подозрительных взаимоотношениях с Торцовой и чуть было не испортил подающему надежды молодому юристу карьеру…

— Как же, Владимир Владимирович, как же, такое не забывается! Я даже помню, что ты сменил гнев на милость.

— Поправка: гнев отрицаю, милость признаю.

— Но о гневе — к слову, его действительно я не почувствовал.

— А знаете, я ведь вмешался сейчас не случайно: лучше будет, если я расскажу о том, что хочет рассказать нам Александр Иванович. Дело несомненно достойное внимания, но хозяин дома может его обеднить, — говорить ведь надо не только о Торцовой… Кто «за»? Подавляющее большинство…

— Так исстари повелось, — начал рассказывать Анисимов, — трудно найти студента, который не мечтал бы превзойти самую яркую звезду на своем профессиональном небосклоне. Грешен, хотя и не так сильно, но грешен был в этом и Саша Курский. И он никак не ожидал, что его судебная карьера начнется за убогим, чуть ли не о трех ножках, столиком секретаря судебного заседания, да еще — на первых порах — под особым надзором судьи и даже старшего секретаря суда.

…За приставными столиками в зале судебного заседания, переполненного народом, Курский-секретарь и три женщины — две молодые и одна пожилая.

Раздался звонок. «Суд идет!»

Вошла Иринина и с нею две народные заседательницы.

Председательствующая обратилась в зал с вопросом:

— Ксения Торцова здесь?

С передней скамьи встала молодая женщина. Правильные черты лица, под серыми глазами темные круги, волосы не прибраны; фигура стройная, с еле заметной сутуловатостью; взгляд настороженный.

Истица — Костикова, представитель роно. Против нее — в коричневом костюме, в шелковой блузке с зеленым галстуком — помощник районного прокурора Глаголева. У края стола примостилась пожилая женщина, заведующая детской комнатой районного отделения милиции Петрищева. Они пришли в суд защищать Наташу, двенадцатилетнюю дочь Ксении Торцовой.

Роно возбудило два дела против Ксении: первое — о лишении ее родительских прав, второе — о выселении за невозможностью совместного проживания ответчицы с ребенком, родителями и соседями. Оба дела будут слушаться раздельно, одно за другим.

Свидетелей — в том числе и мать Ксении — предупреждают об ответственности за ложные показания и удаляют из зала. Судья объявляет состав суда и разъясняет сторонам их права в процессе.

Говорит Костикова — представитель роно. Говорит нервничая, волнуясь. В районный отдел народного образования поступили сигналы о неблагополучии в семье Торцовых. Собственно, тут нельзя говорить о семье: старики Торцовы — отец и мать Ксении — давно отделились от дочери, восемнадцатиметровую комнату разделили перегородкой. Наташа числится на площади матери, а живет с бабушкой. У Ксении мужа нет, она мать-одиночка. Нигде не работает, пьет, в пьяном виде скандалит и дома и на людях. Дочке Наташе ничем не помогает, воспитанием ее не занимается; ребенок всецело на попечении бабушки. Чтобы избавить девочку от дурного влияния матери, надо ребенка юридически оформить за бабушкой.

Как относится к этому Наташа?

С девочкой обстоятельно беседовали. Она очень любит мать, не раз просила ее не пить противную водку и не приводить чужих мужчин, которые тоже пьют водку, а потом шумят и ругаются, иногда дерутся. Сейчас девочка согласна только бабушку считать своей мамой.

От имени отдела народного образования Костикова просит лишить ответчицу Ксению Торцову родительских прав и обязать ее выплачивать бабушке двадцать пять процентов заработка на содержание Наташи до совершеннолетия девочки.

— Что вы скажете, гражданка Торцова? — сухо спросила Иринина. — Иск признаете?

Ксения встала, оперлась рукой о дубовую спинку скамейки, хотела что-то сказать, но лишь проглотила слюну.

— Суд вас слушает! — повысила голос Иринина.

Торцова, переступив с ноги на ногу, неуверенно сказала:

— Надо же оболгать так человека… Ни стыда, ни совести!

Судья пытливо посмотрела на Ксению:

— Вы это всерьез говорите, Торцова?

— Мне не до шуток, гражданка судья: я страдаю и как мать, и как женщина. Меня хотят втоптать в грязь мои враги, которые явились сюда под видом честных свидетелей и защитников моего ребенка. Разве вы этого сами не видите, не понимаете?

Судья, мрачнея, поспешно перелистывает пухлое дело. Оглашаются акты милиции, комиссии содействия при домоуправлении. Поражает терпение всех этих представителей административной власти и общественности.

Судья не оглашает акты полностью — смягчает описание пьяных проделок ответчицы и время от времени ставит лишь вопросы: «Это что — тоже ложь?», «Наверное, и это милиция выдумала?», «И здесь вас опять оболгали жильцы дома, сводят с вами личные счеты?».

Ксения вызывающе смотрит на судей и, поспешно подхватывая последние слова того или иного вопроса, убежденно твердит:

— Да, ложь, с начала и до конца ложь! Да, милиция выдумала, все до единого слова выдумала… Да, сводят личные счеты, все свидетели — мои личные враги, и топят меня!

На что рассчитывает Торцова? Неужели она не понимает, что ее упрямство, ничем не оправданное запирательство настраивает против нее всех: судей, прокурора, представителей роно, милиции и всех присутствующих в зале? Куда лучше было бы чистосердечно во всем признаться, дать слово поступить на работу, добросовестно трудиться и воспитывать дочурку.

Мать-одиночка! Какое нелепое слово. Пожалуй, она дочь-одиночка, — даже старуха мать против нее.

Иринина мрачнее тучи. Это редко с нею бывает. Обычно она до самого последнего момента, до вынесения приговора или решения, скрывает свое мнение — хорошее качество судьи. Да иначе, как известно, не положено, можно «заработать» отвод. А тут она не выдержала. Никто, ни одна честная душа не выдержала бы! Иногда Иринина отворачивалась, не могла смотреть на ответчицу, слушать ее наглое вранье…

Александру Курскому было жаль Торцову. Почему? По молодости лет, из-за отсутствия опыта? Торцова казалась ему глубоко обездоленной женщиной. Нужно ли так строго ее судить? Какие обстоятельства вынудили эту женщину с такой беспощадностью осквернять себя? Почему этим вопросом не интересуются ни суд, ни представитель прокуратуры, ни представитель роно? Неужели и Иринина, всегда такая внимательная, не чувствует, что Торцова всего лишь жертва каких-то неизвестных обстоятельств? Если объявят перерыв, Александр поговорит с судьей: надо поглубже проникнуть в душу несчастной, ей ведь угрожает серьезная опасность — потерять ребенка, лишиться крова…

Иринина захлопнула папку и спросила заседательниц, нет ли у них вопросов к ответчице. Вопросов не было. Прокурор и представительница детской комнаты милиции тоже не задали ни одного вопроса. Все казалось ясным, о чем тут еще разговаривать.

Допросили четырех свидетелей, они подтвердили факты: от правды никуда не уйти. Да и сама Ксения Торцова, видимо, это чувствует.

Из свидетельской комнаты вызвали Торцову-мать.

— Вы мать Ксении Торцовой? — спрашивает судья.

— Да… к моему великому горю…

— Расскажите, гражданка Торцова, подробно, что там у вас происходит.

Голос матери срывается. Когда-то она жила с мужем хорошо. В семье достаток. У мужа, столяра-краснодеревца, золотые руки. Мать занималась домашним хозяйством и воспитанием дочери, которую тогда очень любила, иначе ведь нельзя — единственная.

Случилось так, что Ксюша стала матерью… Как это случилось? Говорит, полюбила… Она замкнулась, стала избегать родителей. Потом поступила на завод, передав маленькую Наташу бабушке. Работа у Ксении была легкой: поручили кладовую, куда нередко за целый день никто не заглядывал. Она работала, и, судя по всему, неплохо, ею были довольны, Ксения могла бы и до сих пор работать. Но года четыре назад у нее завелась подружка и стала подбивать бросить работу и уехать к Черному морю, где на берегу, на пляжах женихи валяются, как чурбаны, подходи и бери любого. И что же — эта подружка добилась все-таки своего: Ксения оставила работу, бросила ребенка.

Скорбные показания матери взволновали Курского. Надо ли судить Ксению за то, что ей захотелось простого женского счастья? Мужа, которого она любила бы? Верно ли говорить: ты должна ставить работу выше всех желаний? Если бы она имела интересную профессию, работала в коллективе!.. А то ведь сидела одна-одинешенька в кладовой, на отшибе, наедине сама с собой, со своими горькими думами. И разве не вина окружающих, что они не сумели направить ее в другую сторону — к лучшему? Конечно же, они в какой-то мере виноваты…

Без малого шесть месяцев пропадала Ксения, ни одной весточки о себе не прислала. Ждали, беспокоились, что с ней?

Но вот Ксения вернулась домой, загорелая, закоптилась с ног до головы, похудела, просто на себя не похожа. Думали — поумнела, дурь на жаре вытопилась. Ничего подобного — хуже стала. На работу не возвратилась, целыми днями пропадала, домой приходила ночью, нередко под утро. В квартире стали поговаривать, что Ксения пьет, что завела нехорошие знакомства. Это была правда. Скоро домой она стала приходить не одна, а с мужчинами, стала задиристой, падкой на плохое слово и даже драчливой.

В квартиру зачастили работники милиции, члены комиссии содействия. Много они потратили времени и слов, и все напрасно. Девочка жила с бабушкой. Наташа многое понимала, многое знала. И вот — судебное дело…

— Да, плохую вы дочь воспитали, плохую! — в словах судьи укор и сожаление. Иринина обращается к ответчице, хмурясь: — Скажите, может быть, ваша мать тоже… говорит неправду?

Ксения молчит, опустив голову.

Прокурор спрашивает:

— Свидетельница Торцова, скажите откровенно, что вы сейчас думаете о своей дочери?

— Что я думаю… Что я могу думать: плохая она дочь, да и мать никудышная, словом — пропащая…

В зале зашумели:

— Змея это, а не дочь!

— Отрешить надо по суду эту тварь от ребенка!

— Довольно, граждане, мешаете работать… У вас, товарищ прокурор, будут еще вопросы?

— Да… Скажите, свидетельница Торцова, вы где работаете и кем?

— В столовой, уборщицей… Если вы насчет средств, то нас там кормят хорошо и мне хватит содержать Наташу…

— Содержать — одно, а вот… воспитать — другое… Дочь-то вы не сумели воспитать.

Свидетельница Торцова испугалась, она поняла: наступили решающие минуты, — надо отстоять свое право на Наташу. Без девочки она жить не может. Внучка любимая — это все, что осталось у нее в жизни. Она сбивчиво говорит о своих ошибках… Наташа воспитывается по-другому, пусть спросят школу, представительницу детской комнаты милиции, соседей — всех…

Но представитель прокуратуры не успокаивается. Куда Глаголева клонит? Неужели можно думать о том, чтобы отобрать Наташу у бабушки и передать ее в детский дом?! Ни в коем случае этого делать нельзя.

Опять-таки по молодости лет и неосведомленности в процессе, Курский преждевременно горячился, беспокойно поскрипывая стулом. В зале тоже волновались. Нарастало напряжение.

— У меня еще один вопрос к свидетельнице… Скажите, Торцова, как вы сумеете оградить девочку от дурного влияния матери, если суд оставит ее у вас?

— Как оградить?.. На этот вопрос я ответить затрудняюсь…

— А ответить на него надо. Это очень важный вопрос, пожалуй главный.

Прокурор права. Действительно, с пагубным влиянием Ксении на ребенка надо решительно покончить.

Иринина спросила стороны — Костикову и Ксению Торцову, — не желают ли они дополнить чем-либо судоговорение. Костикова кратко повторила свои доводы; Ксения угрюмо молчала: нечего сказать, все исчерпала, конечно ей не верят, ничего не поделать!

Снова говорит помощник прокурора Глаголева, которая призвана как представитель государства дать по делу свое авторитетное заключение.

— Я разделяю позицию роно — она обоснована всеми материалами дела: ответчица Торцова полностью утратила свое право как мать. Если Ксения Торцова будет продолжать теперешнее общение с Наташей, то от беды не уйти — девочка погибнет, может пойти, что скрывать, по пути матери. Этого, разумеется, мы допустить не можем, не имеем прежде всего морального права. Закон же дает нам возможность решительно и коренным образом перестроить жизнь Наташи. Я прошу удовлетворить исковые требования роно. Может встать вопрос о целесообразности присуждения алиментов: что с нее взять — не работает! Это не так. Присуждением алиментов вы, граждане судьи, заставите ответчицу трудиться. Она должна, обязана будет поступить на работу, иначе, ее поведение расценят как злостное уклонение от уплаты средств на содержание ребенка со всеми вытекающими отсюда последствиями. А последствия эти, как вам известно, будут тогда тяжелые — тюрьма! Советую вам, Торцова, поехать куда-нибудь на строительство. Постарайтесь заработать право жить в нашем городе.

Заключительные слова прокурора заглушили дружные аплодисменты.

Суд удалился в совещательную комнату.

После короткого совещания судьи вышли в зал, и Иринина огласила решение: исковые требования удовлетворены полностью.

Тут же суд приступил к рассмотрению второго дела — о выселении. Оно почти предрешено предыдущим делом: основания те же — дурное, безобразное поведение ответчицы. Свидетели те же, но процедура с их предупреждением и удалением из зала повторяется, как того требует процессуальный закон.

Ксения продолжала находиться и прежнем душевном оцепенении. Неужели на нее так сильно повлияло первое решение суда? Не ощутила ли она в нем серьезную опасность для будущего? Потерять навсегда ребенка! Встрепенулась ответчица лишь тогда, когда Глаголева, давая свое заключение по второму делу, решительно, с непоколебимым обоснованием потребовала выселения Ксении. Ксения сорвалась со скамьи:

— Меня выселить? Куда?!

— На улицу! — неумолимо отчеканила Глаголева.

— На улицу?! Я же родилась здесь… Я очень люблю свой город…

— Любимый город берегут, охраняют его честь. А вы что делаете?! Обернитесь назад, посмотрите в глаза вот этим ленинградцам… Не хотите, боитесь, стыдно? Никто вам здесь, в этом переполненном зале, во всем городе, во всей стране, ни один честный человек не посочувствует.

И этот иск был удовлетворен — народный суд лишил Ксению права на жилую площадь.

Александру сегодня нравилась публика, радовала и активность представителей органов местной власти, в том числе и прокуратуры… Но сердце у него ныло, и он как будто не рад был справедливым решениям народного суда. Ему было жаль эту женщину, беспомощно прислонившуюся к серой шершавой каменной стене в тускло освещенном коридоре. «Нет, нет, вряд ли нужно было наваливаться с такой силой на Ксению!»

Мучимый этим вопросом Александр во время перерыва и зашел в совещательную комнату.

Оказывается, там тоже шел бой по делу Торцовой. Народный заседатель Петрищева считала, что Ксению не следовало бы выселять (по поводу передачи Наташи бабушке и взыскания алиментов было полное единодушие). Такой крутой мерой можно окончательно погубить молодую женщину.

Немного выждав и уяснив суть разногласий, Курский высказал свое мнение.

— Саша, — сердито сказала Глаголева, — мой совет ни к чему не обязывает, пусть остается в Ленинграде. Однако закон наш требует от каждого гражданина неукоснительно соблюдать правила социалистического общежития, честно трудиться и по-товарищески жить с соседом. Не бежать же на край света из-за этой разложившейся бабенки ее соседям, ее матери, ее ребенку?!

— Я боюсь, что вы переоцениваете полезность крутых мер…

— А я боюсь, молодой человек, что вы туговато осваиваете то, без чего трудненько вам будет двигаться вперед…

— Теперь уж и я боюсь, — улыбнулась Иринина, — боюсь, что вы, товарищи, поссоритесь, чего я терпеть не могу. Вы не должны забывать одно: истина в суде дается не легко. Вот почему судебная работа обставлена всевозможными процессуальными гарантиями. Вот почему частенько против прокурора садятся адвокаты, защитники подсудимых, представители истцов и ответчиков. Вот почему для участия в нашем деле привлечены прокурор, представители общественности…

— Это совсем другое дело, Надежда Ивановна, — с подчеркнутым уважением согласился Курский. — Я понимаю: поиски истины — это основа основ всей работы суда, и не только суда, — Александр иронически посмотрел на Глаголеву. — Я лишь искренне сожалею, что у Ксении Торцовой сегодня было очень много обвинителей и мало защитников.

— У нее, не считая вас, не было ни одного защитника, — отрезала Глаголева.

— Какой я защитник! — с грустью заметил Александр. — Я всего лишь секретарь судебного заседания. Да и поведение ее мне тоже противно. Но, я уверен, адвокат мог бы кое в чем помочь.

— Вряд ли, — мягко сказала Иринина. — Иного решения вынести нельзя… Все, дорогие товарищи, на этом прервем нашу горячую полемику… Проверь, Саша, явку по очередному делу…

Уходя в этот день с работы, Александр чувствовал, что у него мало-помалу созревает решение выяснить все, что имеет прямое или косвенное отношение к моральному крушению Ксении. Он вспомнил один из наказов своего учителя — профессора Сереброва: «Советский юрист обязан бережно относиться к каждому советскому человеку. Другое дело его пороки — их надо порицать, относиться к ним нетерпимо и даже сурово». Хороший завет, хотя не все студенты с этим были согласны.

Наутро Александр услышал в суде новость: Ксения Торцова сразу же после суда забралась в пивную где-то на окраине города, выпила много пива, кто-то из собутыльников подсунул ей стакан водки, чтобы заглушить горе. Результат обычный, но он еще больше осложнил и без того тяжкую судьбу Торцовой: за мелкое хулиганство она получила небольшой срок. Ее сразу же направили в одно из мрачных старинных зданий — в тюрьму. Это новое, весьма неприятное обстоятельство не остановило Александра и его намерении активно вмешаться в судьбу Торцовой и помочь ей, пока оба решения не вошли в законную силу, она не в состоянии их кассировать из-за своей неосведомленности, да и отчаяние помешает ей это сделать. И молодой, с горячей головой и беспокойным сердцем юрист бурно атаковал судью Иринину, добрейшую, как ему казалось, наставницу. Она поймет его и наверняка пойдет навстречу, во всяком случае даст дельный совет.

Выслушав подопечного, Иринина удивилась:

— Что с вами, Саша?!

— А то… Погибнет же человек, погибнет, уверяю вас!

— Странно, очень странный ход мыслей…

— Ничего странного: Торцовой как никогда прежде нужна сейчас скорая юридическая помощь, и эту помощь я окажу ей охотно и бескорыстно. Заодно и восполню пробел суда: почему Ксения дошла до жизни такой?! Это весьма важно. К сожалению, суд скользил здесь по поверхности. А объяснение матери меня сильно настораживает и тревожит.

— Я и не подозревала, что ты, Саша, такой чудак: хочешь по совместительству стать адвокатом?

— Нет, серьезно, положение ее пиковое. Нельзя у нее отнять право быть человеком.

— Нет, Саша, ты, наверно, решил пошутить с утра пораньше?

— Но если на глазах гибнет человек! — горячился Курский.

— Может быть, ты, дорогой, в городском суде выступишь? — засмеялась Иринина.

— А вы все смеетесь, не хотите понять меня, моих переживаний!

— Хорошо, делай как знаешь, а там посмотрим. Плохо справишься с задачей, так и знай, голубчик, строго взыщу!..

Несомненно, судья шутила, но шутила с напускной серьезностью, чего Александр не разгадал, и он с жаром взялся за дело, посвятив ему, разумеется, часы досуга.

До поры до времени он решил засекретить все, что было связано с необычным вмешательством его в судьбу Торцовой: он опасался неудачи. Успехами же поделиться никогда не поздно…

В этом месте рассказа Курский остановил Анисимова:

— Пожалуй, тебе хватит, Владимир Владимирович!

— Это почему же?

— Опасаюсь, что ты в дальнейшем позволишь излишества. Они уже чуток начинают проскальзывать.

— Но я дотошно исследовал…

— Помню, верю. Но есть нюансы… И не бойся, я себя щадить не стану.

— Знаю тебя, Александр Иванович: можешь из-за скромности…

— Хорошо, постараюсь, памятуя о гречневой каше, быть предельно объективным.

Естественно, большинство гостей поддержало Александра Ивановича, и он продолжил рассказ…

— Без особого труда я установил новое, принудительное «местожительство» нарушительницы общественного порядка Ксении Торцовой. Надзиратель заведения провел меня в невзрачный кабинет с небольшим столиком и двумя табуретками; одна из них в стороне от стола, привинчена к полу; к столу привинчены пепельница и чернильница (видимо, тюремная «техника безопасности»). Я сел за стол. Ввели Ксению, она села на табурет, неприязненно посмотрела на меня: что за фрукт и зачем пожаловал?! Вероятно, не узнала.

Я чувствовал себя скованным: нелегко начать беседу. Молчание затянулось, стало угнетать. Неожиданно для себя я спросил:

— Вы как попали сюда? — И тут же понял, что вопрос не из лучших, тем более что знал причину ее заключения.

Ксения недоуменно пожала плечами, кисло ухмыльнулась и сердито сказала:

— Попала и попала… Вам что? Не ваша болезнь.

— Я хотел бы как-то облегчить вашу участь.

— Что ее облегчать? Я все признала. А здешние знатоки — что в камере — калякают, мол, легко отделалась и чтобы не вздумала хорохориться. Переживу, стерплю.

— Я имею в виду другое — ваши гражданские дела, точнее одно дело — о выселении. Отбудете, куда денетесь, где жить будете?

Ксения снова пожала плечами, мучительно поморщилась и отвернулась.

— Серьезно, серьезно. Я искренне хочу помочь этой вашей беде. Я присутствовал на суде с начала и до конца.

Я решил пока умолчать о своем должностном положении, иначе отпугнешь, для нее и секретарь суда — тот же суд, на который, конечно, она зла.

— Присутствовал… А теперь решил взглянуть, как я выгляжу… Что ж, ничего выгляжу, жива, еще не окочурилась…

— Если вы собираетесь обжаловать решения, я вам помогу составить жалобу… кассацию, понимаете?

— Хотите заработать? Адвокат или просто… какой-нибудь халтурщик?

— Не адвокат и не халтурщик, просто гражданин.

— Скажите-ка прямо — что вам от меня надобно?

— Я, кажется, ясно сказал: хочу помочь вам…

— А я вам не верю.

— Почему?

— Хотя бы потому, что вы мужчина. Уж я-то знаю, ваш брат на корню, с пеленок, подлец — все вы подлецы… Понятно, гражданин?

— Понятно, что вы очень обижены, но… Люди бывают разные, а советские люди…

— В книжках — да, а и жизни все на одну колодку скроены.

— Я мог бы указать вам на тысячи и тысячи честных мужчин… Неудобно говорить о себе, но я лично не причинил зла ни одной девушке, ни одной женщине.

— Не верю!

— В меня или вообще в людей?

— Уходите-ка вы со своей поповской философией подальше… Женат?

— Это неважно.

— Очень важно… Отвечайте на вопрос!

— Женат.

— И дети есть?

— Нет, пока нет, но будут.

— Тогда полбеды…

— Вы опять думаете… Да поймите же, что я пришел сюда… не ухаживать за вами.

Неудачно сказал. Задел женское самолюбие.

— Да, ухаживать сейчас за мной мало интереса, — горько усмехнулась Ксения. — А еще не так давно никто мной не гнушался…

— Какие бы дела ни значились за каждым из нас, — продолжал Александр, — у человека всегда найдется нетронутый уголок, где можно посеять разумное, доброе…

— Вот вы как говорите… как по-писаному. Может, вы в самом деле какой-нибудь поэт. Всех, кажется, встречала, даже как-то попик попался, но таких что-то не припомню… Погодите! Глаза у вас — прелесть, Черное море напоминают. Я страсть как люблю голубые глаза, у вас же они еще и добрые-добрые. И волосы им под стать, русые волосы мне тоже по душе. — Ксения стремительно встала и прикоснулась к моей голове. — Какие мягкие, словно шелк… Нет, правда, вы действительно стихами забавляетесь. — Ксения села на свое место.

Я машинально поправил волосы. Мрачновато сказал:

— А почему бы и нет. Это настраивает на хорошие мысли.

Я говорил правду: затаенная мечта когда-нибудь взяться за перо у меня была. Что ж, пусть Ксения считает, что я пришел к ней за материалом.

— Серьезно, вы мне начинаете нравиться, товарищ поэт: не похожи на всех прочих.

— Ну и слава богу…

— Вы что — даже в бога веруете?

— О себе я потом расскажу, если понадобится. Вы сначала расскажите о себе, и как можно подробней…

— Тоже нашли знаменитость!..

— Меня интересуют ваши радости, огорчения, ошибки, словом, все, все… Заверяю честным словом, что ничего из сказанного я не обращу во вред вам.

— Ну что ж… Если вы серьезно…

Ксения осеклась. Нахмурилась до суровости. Какие-то секунды сидела в молчании, опустив глаза. Потом нервно вскинула голову и изучающе посмотрела на меня. Твердо сказала:

— Нет, я не стану исповедоваться перед вами и потому, что мало вас знаю, совсем не знаю, и потому, что не люблю любопытных. Небось, свою душу за семью замками держите. Почему ж хотите запустить руки в мою душу, почему?

— Извините, пожалуйста, — возразил я, — но я же в ваших интересах. Чтобы реально помочь вам, надо знать причину.

Я хотел сказать, что хотелось бы знать причины ее падения, но не хватило духу, боялся задеть самолюбие женщины. Ксения помогла мне. Она спокойно продолжила мою мысль:

— Интересуетесь, почему я свихнулась… Ладно, ладно, я понимаю и не в обиде на вас. Я не хочу винить других. Во всем виню себя: родилась дурой, жила дурой… Очень много дурила. Мать тогда на суде горькую правду про мои паскудные выходки рассказала. Хуже всего, что я, кажется, буду продолжать свою дурацкую жизнь: не остановиться мне, нет, не остановиться…

— Это вы зря… Слишком.

— Что слишком? Сейчас я трезвая и трезво рассуждаю. Понимаете, рада бы в рай, но привычка сильнее меня.

— Привычки дурные, конечно, надо ломать, избавляться от них.

— Ха, ломать, легко говорить, не каждому это под силу. Не у каждого жизнь идет по маслу, как надо, как хотелось бы.

— Вот и расскажите, как складывалась ваша жизнь, что вам помешало идти другим путем.

— Никаких подробностей я не выложу, отнесем это на потом, когда узнаем получше друг друга. Вы хотите, чтобы мы узнали лучше друг друга? — Ксения игриво подмигнула мне. — Что ж вы молчите?!

Я укоряюще посмотрел на собеседницу.

— Я очень хочу, чтобы вы не сбивались с тона!

— А вы прикрикните на меня, погрозите, словом, сделайте что-нибудь в этом роде. Куда я вам: падшая, не умею ломаться, притворяться, дую напрямик?.. Говорите конкретно, что вам от меня надобно?

— Я уже сказал: давайте напишем жалобу, я искренне хочу вам помочь, без всякой иной цели…

— Что ж, возможно… И все ж я жалобу… Писать жалобу ни к чему. Жаловаться на суд суду? Разве они не одним миром мазаны? Ворон ворону глаз не выклюет — так, кажись, говорится…

— Вы ошибаетесь! В практике сколько угодно случаев, когда старшие судьи поправляют молодых. И потом, я хорошо знаю, что с первого раза выселяют в исключительных случаях — об этом есть даже указание в законе…

— Не с моим багажом на льготы рассчитывать: возились со мной дай боже, предостаточно. И ребенок — большая преграда. Я ведь все понимаю.

— Повторяю: закон…

— А вы откуда про законы знаете?

— Я юрист.

— Вы же поэт, сказали?

— Я вам этого не говорил. Не в этом же дело. Вам нужно написать жалобу; вы должны в ней признать все свои промахи, свои ошибки, признать и, главное, осудить их, убедить вышестоящий суд в том, что вы, Ксения Торцова, впредь будете жить честно, будете уважать родителей и соседей, немедленно поступите на работу, на любую работу. Хорошо было бы поступить и уже работать до рассмотрения вашего дела в кассационной инстанции.

Я заметил, что восковое лицо Ксении покрывается розовыми пятнами, женщина запрокинула голову, закрыла глаза. Она тихо, словно в бреду прошептала:

— Нет, нет, нет…

«Пожалуй, на сегодня довольно», — подумал я.

— Хорошо, я не буду настаивать. Подумайте над моим предложением, подумайте над своим будущим, взвесьте все «за» и «против». Я к вам, с вашего разрешения, зайду послезавтра вечером…

— Вот этого я вам не разрешу, — не меняя позы и не открывая глаз, сказала Ксения. Потом твердо повторила: — Не разрешу, ни в коем случае!

— Почему же?!

— Почему?! Если я скажу, что мне уже теперь как-то неудобно с вами, если я скажу правду… Признаюсь — разве вы поверите…

— Перестаньте, Ксения Захаровна! Будьте здоровы! — Я встал и ждал, когда Торцова протянет мне руку. Я знал правила приличия. Знала их, оказывается, и Ксения. Она криво ухмыльнулась и протянула руку. Сказала:

— Да, странный вы, очень даже…

Курский прервал рассказ и обратился к Анисимову:

— Скажи, дорогой, не таясь: есть что-нибудь для тебя новое в том, что я сейчас поведал?

— Разумеется. И новое это, признаю, представляет особым, существенный интерес, кажется сулит даже некую интрижку… А ну, ну!

Александр Иванович продолжал.

— При втором свидании с Торцовой я обратил внимание на то, что она иная. В кабинет вошла заметно подтянутой, умудрилась разгладить свое коричневое сатиновое платье. И прическа, кажется, модная (я плохо разбирался в этом): высокая с множеством мелких, крутых завитков.

— Не забыли обо мне? — добродушно спросила Ксения, протягивая руку.

— Как видите…

— За это большое спасибо, и, если бы можно было, я по-братски расцеловала бы…

Ксения нервно тряхнула головой и добавила:

— Честное слово, впервой встречаюсь с таким… Я непрестанно ломаю голову: кто вы? Откуда? Почему вдруг решили? Из-за выгоды? Какая от меня выгода? Искать выгоду у меня как у женщины?.. Видите… Вся потрепана… Правда, вашим братом, но не за всякого вы в ответе. А мне как-то хотелось бы отблагодарить, очень! Понимаете?

— Я буду вполне вознагражден, если помогу вам. Максим Горький очень любил людей и советовал им отыскивать друг в друге хорошее, доброе, считая, что у любого из нас хорошего больше, чем плохого. Вот я и хочу… помочь вам понять себя.

— Не боитесь? Я ведь женщина прилипчивая! Могу даже влюбиться. Что вы тогда будете делать?

— Не надо, Ксения Захаровна, еще раз прошу — оставим шутки!

— Пожалуй, вы правы, оставим. Вы как, находите мое положение действительно не совсем безнадежным?

— Если бы я находил его совершенно безнадежным, я не стал бы огород городить. Я уже сочинил жалобу от вашего имени… С лишением родительских прав и взысканием алиментов надо согласиться, оспаривать это бесполезно. И Наташа будет в надежных руках — у родной бабушки, которая ее очень любит. Жалоба от вашего имени касается выселения, вы будете просить о замене его предупреждением, дадите искреннее слово городскому суду коренным образом изменить свое поведение и прежде всего поступить на работу, добросовестно трудиться, совершенно бросить пить и не путаться с подонками.

Я достал напечатанную на машинке кассационную жалобу и подал ее Торцовой.

Я думал, рассматривая Торцову: «Безусловно, ее еще можно спасти. Уже сегодня, через каких-нибудь двое суток, в ней заметны изменения, она стала опрятнее и мягче в обращении».

Из трех страниц жалобы полторы были посвящены покаянным словам. Заканчивалась жалоба просьбой о снисхождении и заверением честным трудом искупить вину.

Подавляя волнение, Ксения взяла ручку, обмакнула перо в чернильницу, подписала жалобу. Затем она встала и отошла к окну. Послышались тихие рыдания. Я, оставаясь на месте, сказал:

— Завтра же пойду на завод, постараюсь добыть характеристику. Если успею, завтра же, но не позднее чем послезавтра, схожу к родителям и попрошу их написать в суд письмо, в котором они попросят разрешения взять вас под свою защиту. Может быть, соседи тоже отступят. Все это я приложу к жалобе и сдам в городской суд… Будем надеяться на лучший исход.

На машиностроительном заводе, где когда-то работала Ксения Торцова, я был принят одновременно председателем завкома Грушиным и секретарем партийного комитета Луковым. Они оказались отзывчивыми, сердечными людьми. Рассказ мой заинтересовал, удивил и огорчил их. До чего же сложна жизнь! И как же это они недосмотрели? А еще не так давно хвалили комсомол за хорошую работу с несоюзной молодежью. Видимо, перехвалили.

Позвонили в отдел кадров. Там никто не помнил бывшую кладовщицу Торцову Ксению Захаровну, да и кладовая эта давно закрыта за ненадобностью. Навели справки в заводском архиве. Установили время работы девушки — и только. Никаких данных о ее работе не сохранилось: ни хороших, ни плохих.

Как же быть? Мне ведь нужна характеристика, где было бы замолвлено доброе словечко о женщине.

Председатель заводского комитета подал мысль — спросить Ильина, бывшего секретаря комитета комсомола, и тут же позвонил ему по телефону. К сожалению, он даже имени Торцовой не слыхал.

Наступило тягостное молчание. Я ждал, кто же из собеседников скажет: «Извините, молодой человек, но помочь вам мы не в силах…»

Но услышал другое:

— Мы, пожалуй, напишем справку, где будет значиться, что Торцова Ксения Захаровна работала на нашем заводе «от» и «до» в качестве… и что отрицательных данных о ней и ее работе не имеется… Как вы смотрите на такой вариант?

Как я мог смотреть на это? С превеликой радостью! Удачный и честный выход из положения. Были бы огрехи, их наверняка зафиксировали бы. Значит, в справке будет сказана правда…

Окрыленный первой удачей, я решил использовать доброжелательность своих собеседников до конца:

— Я благодарен вам, товарищи, но у меня есть к вам еще одна важная просьба… Извините, я буду откровенен. У Ксении Торцовой чрезвычайно неудачно сложилась личная жизнь. Ошиблась в любви, горько ошиблась: принесла и дом внебрачного ребенка. Родители вознегодовали, непримиримо отвернулись. А у нее жизненного опыта нуль, среднее образование, специальности никакой. У вас она впервые начала работать, честно хотела приобщиться к настоящей жизни, к труду, залечить сердечные раны. О результатах я вам уже говорил. Я думаю, вы согласитесь со мной, что за эти огорчительные результаты отвечает не только Ксения…

Луков утвердительно кивнул головой, Грушин слегка покосился на меня, но во взгляде его чувствовалась прежняя доброжелательность, смешанная с интересом: что, дескать, затевает этот настырный парень?

С предельной убежденностью в своей правоте, я сказал:

— Торцова должна вернуться к вам. Возьмите ее учеником токаря, учеником слесаря, на любую работу, но обязательно в цех, где настоящие люди, настоящее дело.

Меня прервал Луков:

— Она согласится?

— Надеюсь, да.

Я тотчас направился к родителям Ксении: рассчитывал застать мать одну, но застал и старика.

Меня встретили недоверчиво. Попросил уделить несколько минут. Речь, мол, пойдет о вашей семье, вы все нуждаетесь в неотложной помощи, и я пришел сюда только за этим.

Старик, повернувшись ко мне широченной спиной, резко махнул огромной пятерней и грузно побрел к себе за фанерную перегородку.

Я тоже зашел за перегородку.

— Вот что, папаша, я решительно призываю вас к благоразумию. Спрятавшись за перегородку, вы…

— Попрошу не учить меня, — сипло пробасил старик. — Я без того в жизни учен и переучен.

— Не надо нам ссориться. Вы ведь родной отец Ксении.

— И что из того?

— А то, что за своих детей надо отвечать. Как вы ее воспитали? Как подготовили к жизни?

— А что — душу я ей свою вложу, совесть, как оспу, привью? Про меня никто никогда плохого слова не сказал.

— Этого мало. А что касается оспы, то, как известно, ее прививают в детстве, и страшная болезнь предупреждается. Как вы все же намерены помочь дочери? О решении народного суда вы, надеюсь, знаете?

— Я все, все знаю… Ни в чем не был зачинщиком, а кто зачинал, тот пусть и кончает.

— Моя хата с краю?

— Да что вы липнете ко мне как банный лист? — огрызнулся старик и поспешно вышел из комнаты.

Я опешил: что делать? Последовать за ним или обождать?

Распахнулась дверь, и старик ввел старуху:

— Вы вот за все лучше спросите с нее. Она в нашей беде первая змея, она повинна в погибели дочери.

Я объявил себя председателем маленького совещания по очень большому вопросу. Пусть отец скажет все, что он думает о своей семейной беде и что надо сделать, чтобы совместно одолеть ее.

— Я сказал все, что нужно было. Я жил как надо: всю жизнь трудился, не пакостил, семью берег, ни в чем у нас недостатка не было. А чем мне заплатили за это жена и дочь, особливо жена: кукиш с постным маслом преподнесли, и даже того хуже… покорнейше их благодарю! Вовек этого не забуду. Лучше под забором подохну, а с ихней подлостью не смирюсь…

Старик демонстративно отошел к подоконнику, на котором в беспорядке громоздились пакеты и сверточки, видимо с продуктами.

Но, может быть, мать смягчилась?

— Обращаюсь к вам, — сказал я старухе, — к вашему материнскому сердцу!..

— Пусть считают, что я мать Наташи. Кроме нее, у меня на всем белом свете нет ни души близких-родных. Да и не надо, раз так погано дело обернулось, не надо, стерплю, переживу горе.

— Но это же жестоко, поймите!

— А она о матери думала, когда безобразничала?

— Погодите! Позвольте мне рассказать. Я только что с завода, где работала Ксения. Ее согласны взять туда на работу, возможно дадут место в общежитии. Но зачем до общежития доводить, зачем отдалять от вас Ксению?.. Вот я и хотел получить от вас письмо в суд… Напишите, что вы не настаиваете на ее выселении и просите оставить…

— Нет, мы… я и Наташа не хотим жить рядом с ней, не верим ей.

— Но ваша дочь будет иной, она даст слово.

— Вы плохо ее знаете.

— В человека надо верить.

— Ну и верьте себе на здоровье, а нас более не терзайте!..

В руках у меня осталась подписанная Ксенией кассационная жалоба, скупая заводская справка — и все. Мало, очень мало! А что, если сделать попытку повлиять на Глаголеву? Обстоятельства до некоторой степени изменились в пользу ответчицы, в своей жалобе она чистосердечно повинилась, и завод, его руководство, его общественные организации протянули руку помощи. Это дает основания для гуманного шага самому строгому и принципиальному прокурору.

Встретив Глаголеву на участке, я выложил ей свои доводы. Та пожала плечами:

— Не понимаю вас, Курским! Филантропическая блажь у нас, советских юристов, никогда не была в моде. И уверяю вас, молодой человек, никогда не будет…

Отпор Глаголевой задел меня за живое:

— При чем тут блажь, да еще филантропическая?! Любите же вы кудрявые словечки…

Глаголева сурово посмотрела мне в глаза:

— Кстати, эта ваша возня с Торцовой очень напоминает усилия членов общества покровительства животных, о которых с язвительной резкостью отзывался Павлов.

— Моя возня обусловлена одним — вернуть к жизни, спасти человека, женщину. Пусть порочную — согласен. Возможно, она кое у кого вызывает отвращение, пусть. Но при всем том она не животное, а человек. Я считаю, что как раз такому человеку и нужно помочь. Здорового, сильного опекать не надо, он без нашей с вами помощи обойдется…

Глаголева не сдавалась:

— Чует мое сердце, молодой человек, дорогой Сашенька, что вы ошиблись при выборе профессии: ваша путеводная звезда не Плевако или Кони, а Макаренко или Ушинский. Убеждена, что вам лучше было бы пойти на педагогический! Что ж, сожалеть об этом поздно. Если же вы хотите остаться юристом, то примите мой совет: покрепче налегайте на протоколы судебных заседаний, а то я снова вынуждена буду представить замечания на ваше «творчество». Право же, у меня нет на это свободного времени.

— Надеюсь в следующий раз заслужить ваше доверие и одобрение. А что касается Торцовой… что ж, постараюсь иным способом облегчить ее участь…

— В таком случае я возьму дело Торцовой под особый контроль. Закон и справедливость против взбесившейся бабенки, к которой вы вдруг воспылали таким странным чувством…

— Могу сказать одно: если бы вы не были подозрительны по всякому поводу и без повода, вы, наверное, тоже бы избрали себе иную путеводную звезду.

— Хорош! — сдержанно сказала Глаголева. — Думаю, что об этих ваших взглядах следует поставить вопрос где надо.

Я остался один. Что же делать дальше? Неужели придется отступить? Может, еще раз посетить стариков? Только надо укротить пыл. Я же сам не раз говорил, что юристы к сноси работе не должны горячиться.

У Торцовых я сверх ожидания встретил Ксению: по истечении срока наказания она выпущена на свободу.

Ксения встретила меня как старого, доброго знакомого. Может быть, помирилась с родителями? Это было бы блестяще…

Оказывается, нет, не помирилась. Об этом даже спрашивать не стоит: появление матери, ее мрачный вид были достаточно красноречивы.

Не ответив на мое приветствие, мать сунула мне в руку клочок бумажки:

— Это от старика. Оставил на тот случаи, ежели вы снова явитесь сюда, а его не застанете дома…

«Мы после вашего ухода, — прочел я, — подумали над вашими словами, как вы советовали, и со всех сторон прочувствовали их. Пусть будет и не по-вашему, и не по-нашему: Ксения может вернуться к нам как своя, как родная дочь, но только тогда, когда на деле докажет свою клятву, о которой она написала в суд и которую нам сразу же по возвращении повторила, стоя на коленях. Мы не какие-нибудь звери и согласны, ежели суд городской не изменит решении народного суда, держать Ксению при себе на правах жилички до лучших желанных времен, то есть до лучшего ее поведения дома и в труде…

От себя же на данном этапе в суд писать ничего не станем — так и знайте».

По моему растерянному виду Ксения поняла, что я огорчился запиской отца.

— Вот какие они, — сказала Ксения. — Конечно, насолила я им крепко… Вы жалобу отослали?

— Да. Направил почтой. Но ее все же не худо было бы подкрепить.

— А, ладно. Не пропаду. Чем я хуже других?

— Так-таки и не хуже? — желчно вставила мать. — Рано пташечка запела…

— Что было, то сплыло, мама.

И вдруг меня осеняет догадка: «Уж не влюбилась ли она?..» Но я тотчас прервал себя: «Ерунда! Ее ласковый и преданный взгляд — не что иное, как благодарность за мое доброе участие, вот и все». Эта догадка не поколебала твердого моего намерения продолжать битву за судьбу Ксении, отстаивать ее право на жилье и вернуть ее к труду.

В назначенный срок состоялось заседание судебной коллегии по гражданским делам городского суда.

Городской суд отклонил жалобу Торцовой.

Ксения, сутулясь, словно под непомерной ношей, медленно направляется к выходу. Конечно, она сегодня же напьется, и все тогда окончательно и уж наверняка бесповоротно рухнет… Но этого допустить нельзя. Я ее не оставлю, провожу домой… пока она имеет право жить в своей комнате, можно будет поставить вопрос об отсрочке исполнения решения. Иринина в этом-то не откажет…

По улицам города шли молча… Не сесть ли в трамвай?.. Нет, не надо, лучше идти пешком, и идти помедленнее.

А что, если она сейчас потянется в питейное заведение?! Что тогда?.. Однако опасения оказались напрасны — Ксения подошла к дому, крепко пожала мою руку, тихо сказала:

— Я очень тронута вашей заботой, вашей добротой. — И добавила еще тише: — Надо быть совсем конченым человеком, чтобы обидеть вас.

…Я несколько дней чувствовал себя плохо. Кажется, оскандалился, да еще как, несчастный экспериментатор! И все же решил не сдаваться, еще раз наведаться к Торцовой. При встрече я был немало удивлен ее состоянием: она уже работала на заводе и хорошо отзывалась о своих новых товарищах, о заботливом к себе отношении.

С меня будто сто пудов свалилось! Победа! Вот только наладить дело с жильем: срок выселения наступает, надо попросить отсрочку. И я ринулся с этим вопросом к судье, рассказал о достижениях и неудачах. Иринина, слушая меня, все больше и больше мрачнела, а потом всплеснула руками, сердито сказала:

— Да ты что, дорогой?! Да ты ли это?! Ушам и глазам не верю!

— Но я же говорю правду.

— Но от этой правды пахнет бог знает чем — безобразием… Нас же с тобой так теперь прокатят на вороных…

— Но вы же разрешили… не возражали… не запретили…

— Я была убеждена, что ты умеешь понимать шутки и сам не прочь пошутить…

— Но ведь я добился…

— Погоди, рано ликуешь…

— Тогда простите, пожалуйста!

— Ладно, действуй, безумец, дальше. Не исключено, что хорошими результатами как-то смягчим положение. Но отсрочки я не дам, так и знай, горе-новатор!

— Что же она будет делать?! Ведь все может полететь под откос!

— Если Торцова всерьез взялась за ум, не полетит.

— Но ей на заводе не могут так быстро дать площадь… Где она будет жить? Не идти же ей к развратной подруге вымаливать убежище. Там ведь снова начнутся пьяные оргии…

— Эта ее боевая подружка недавно выбыла из нашего города на далекое расстояние, и, видимо, надолго, как и положено злостному нарушителю закона.

— Ах так! Ну, вот это просто замечательно!

— Но ты же не сторонник крутых мер! Хорошо, дорогой, хорошо, не оправдывайся, я тебя понимаю. Ксения будет жить у родителей на правах временного жильца, если не сорвется, решительно перестроится, хорошо будет вести себя.

…Через несколько месяцев Ксении присвоили разряд и зачислили слесарем.

И я уже думал о другом. У Ксении среднее образование. А что, если со временем ей подготовиться к сдаче экзаменов в техническое учебное заведение, близкое к профилю завода? Можно заниматься заочно. На заводе многие так поступают и многие добились успеха — стали дипломированными инженерами. Право же, у Ксении заманчивая перспектива.

Однако в моей душе появились и не столь радужные мысли. А не надоест ли ей новая жизнь, не появится ли какая-нибудь новая подружка?

Мечту мою об учебе Ксении парализовало одно существенное обстоятельство. Иринину месяц спустя вызвали в городской суд, к председателю. Возвратясь из суда, Надежда Ивановна вызвала меня в совещательную и сказала:

— Этого, Саша, и следовало ожидать… Ты садись, дорогой, садись! Весть неприятная и даже тяжелая. Кто-то подал сигнал в горсуд о твоем эксперименте с Торцовой…

— Конечно же, без Глаголевой тут не обошлось…

— Пусть! Я ее не упрекну за это… Мне надо было бы самой доложить… Ладно! В конечном итоге я отделалась, что называется, легким испугом: принимая во внимание, что сей эксперимент не повлек за собой тяжелых последствий, что, больше того, он помог гражданке Торцовой преодолеть свои пороки, и учитывая многолетнюю безупречную работу народной судьи Ирининой Эн. Ив., руководство вышестоящей инстанции решило ограничиться устным строгим разъяснением оному судье о недопустимости впредь подобного рода упражнений… Ясно?!

— А главному виновнику что? Какую избрали меру воздействия?..

— Моли небо за товарища, который вмешался в твою судьбу (это, Владимир Владимирович, о тебе шла речь). Он обстоятельно исследовал дело и убедительно высказался за нас с тобой. Конечно, заодно приняли во внимание твою молодость и бескорыстность побуждений. Понятно, я не только не возражала, но обрадовалась такому исходу. Подчеркнуто все взяла на себя и выдала при этом тебе добротную характеристику. Председатель как бы между прочим заметил: «Экспериментируйте, Надежда Ивановна, сколько угодно, но только в пределах закона, не ссорьтесь с ним и всемерно ограждайте от этого вашего Сашу… «Саша» — это уж как-то слишком по-домашнему, по-родственному, а?» — «Возможно, по-матерински, — ответила я ему, — мои дети старше Саши». Я попросила не ограничивать мою волю, мою манеру вести себя со своими подчиненными так, как велит мне мое сердце… Будем, Саша, как были… Не возражаешь, дорогой?

— Еще бы! Но только как же это вы?.. Мне больно…

— Хватит об этом! Надеюсь мы больше экспериментировать не будем… Нет, нет, это не вопрос. Это твердое указание судьи своему секретарю, которого надо старательно готовить в судьи…

— Простите, Надежда Ивановна, но… «готовить в судьи» — это выше моего понимания!

— Что ж, откроюсь: это не только мое мнение. Председатель заговорил об этом по своей инициативе. Чувствуется, мол, что этот ваш Курский (эти последние слова прозвучали уважительно, сочувственно) умен и с беспокойным сердцем. И что, мол, приятно — он любит человека. Эти слова мне пришлись по душе, и я заверила начальство, что сделаю все для претворения в жизнь его добрых пожеланий. — Сердечно улыбнувшись, Иринина добавила: — Теперь все остальное за тобой, Саша.

…Новый судья на участке — всегда большое «событие. На участке Ирининой много горячих заинтересованных разговоров: оставляет судейское кресло душевная, чуткая женщина. Возраст — причина важная, но почему бы не подождать? И кто придет на ее место? Говорят, совсем зеленый парень, далекий от жизни.

Но Иринина горячо и неустанно ратовала за мою кандидатуру.

Прежде всего она заблаговременно подала докладную в райком партии, в которой обосновала, почему ее должен заменить именно я. Иринина особо отметила мое стремление к предупреждению нарушений гражданами закона. Я, мол, отлично подготовлен теоретически, дисциплинирован и фанатически влюблен в судебную работу. Она, Иринина, считает меня достойной сменой и всю ответственность за мою будущую деятельность, как коммунист и как человек, принимает на себя.

Такую же записку Иринина передала в управление министерства юстиции по городу и председателю городского суда. По душам поговорила с Глаголевой.

Меня избрали народным судьей. В этом немаловажную роль сыграли два обстоятельства, лучше сказать — два человека: Ксения Торцова, одна из передовых работниц завода, и Луков, секретарь заводского партийного комитета, ставший доверенным лицом на выборах. Ксения написала Лукову письмо:

«Я не знаю, уместно или не уместно обращаться к Вам с этим письмом. Но иначе я поступить не могу.

Своей теперешней жизнью, как Вы знаете, я обязана больше всего Курскому. Именно он, как сказали бы наши ребята, дал мне в свое время по мозгам… Нет, молодой юрист не ругал меня, не кричал, не глушил назиданиями. У него свой, какой-то удивительный подход к человеку, к его болячкам, к его раненому сердцу. Только человек, обладающий щедрым сердцем, большой доброй душой, особой чуткостью, мог произвести коренной переворот в моей горемычной жизни. Что скрывать: я погибала, все на моей судьбе поставили крест, мать и отец отвернулись, дочка отреклась, да я и сама уже не верила в свои силы. А вот Александр Иванович поверил в меня и вернул к настоящей жизни. Этого забыть нельзя, я буду о товарище Курском помнить всю свою жизнь. Расскажите, пожалуйста, избирателям о моем прошлом, ничего не тая и не смягчая, расскажите и о том, какова я теперь на производстве, упомяните, что я люблю и любима, что у меня уже своя семья, у Наташи есть отец, и она в скором времени получит братца или сестренку, что я за свое счастье, повторяю, обязана и благодарна Александру Ивановичу Курскому».