Трудно сказать, что сблизило Ивана Ильича с Маргаритой Сергеевной. Скородумов утверждал, что полюбил Маргариту за редкую красоту. Кроме красоты, он тогда ничего не видел. Маргарита считала, что любовь ее была чистой и большой. Ее не остановили язвительные замечания подруг о внешности Ивана Ильича: толстые губы, маленький до смешного вздернутый нос, круглые румяные щеки и крупная не по росту рыжеволосая голова. Маргарита отвечала: «Пусть некрасивый, зато в тридцать два года — профессор». Что ей надо, восемнадцатилетней студентке-первокурснице торгового техникума, круглой сироте, ничего хорошего не видавшей в жизни, не знавшей даже материнской ласки?.. Да и не так он некрасив. Кому как, а ей он мил, и она все больше находит приятных черт в его внешнем облике. У него выразительные карие глаза, от взгляда не оторваться; красивые руки, удлиненные пальцы, как у музыканта. А как он заразительно смеется! Недаром же у него много поклонниц, которых она, Маргарита, дай срок, сумеет поставить на место, делить любовь с другими не в ее натуре.

В первые дни супружества в своем дневнике Иван Ильич записал:

«В любой семье жизнь протекает неровно, в любой семье можно столкнуться с теми или иными недоразумениями. Нет семей, где было бы только благополучие. Нет и таких семей, в которых, кроме горя, ничего не встретишь. Несчастную или счастливую семью можно определить по одному верному признаку: что преобладает в ней — радость или горе, согласие или разлад… Я счастлив, что все недоразумения, какие у нас возникают, мы с Ритой легко устраняем, живем настоящим и будущим, назад оглядываемся редко, да и в прошлом видим только хорошее».

И все же, несмотря на эту оптимистическую запись Ивана Ильича, в его отношениях с Ритой порой случались недомолвки.

Очень скоро перед счастливыми супругами возник вопрос: как быть с учебой Маргариты? Скородумову не совсем нравилась будущая специальность жены — торговый работник. Не лучше ли, пока не поздно, избрать новую, которая находилась бы, так сказать, в созвучии с его положением ученого?

— Милый мой, — возразила Рита ласково, — да будет тебе известно, что я уже успела полюбить свой техникум и свою будущую специальность.

— Откровенно говоря, я не зря затеял этот разговор. У меня созрело естественное желание: иметь семью, а не пародию на нее. Во всем согласованную, с полным пониманием друг друга, взаимным уважением и доверием — этими, к слову будь сказано, верными спутниками любви…

— Красивые слова, милый… Но нельзя ли попроще и поясней: не хочешь ли ты, чтобы я бросила учебу, стала домохозяйкой и, разумеется, по совместительству — твоей женой? — Маргарита явно иронизировала.

Хмурясь, Иван Ильич возразил:

— «Домохозяйка» звучит почти вульгарно и никак не согласуется с современностью: у нас жены — друзья.

— Должны быть.

— Мы будем друзьями. И ты, конечно, понимаешь, должна понимать мое положение: работы через край, и я до фанатизма увлечен ею, часто она продолжается дома за счет отдыха, сна. Почему бы тебе не стать моей помощницей, так сказать, частным образом? Я мог бы привлечь в помощь какую-нибудь девушку, но, сдается мне, нам с тобой такое общение с посторонним человеком ни к чему.

Рита задумалась. В глазах — странные огоньки, похожие на вспышку ревности. Однако Рита быстро овладела собой:

— Быть твоей помощницей заманчиво! Но я ничегошеньки не понимаю в твоих делах, во всех этих пробирках и коллекциях.

— Я научу тебя всему — дело несложное. Сложнее полюбить нашу работу.

— Достаточно моей любви к тебе, — Рита нежно поцеловала мужа.

Что греха таить, упоминание о посторонней девушке всколыхнуло Ритину душу: сколько бывает случаев, когда мужья при сходных обстоятельствах забывают о своем супружеском долге. Бог с ним, с торговым техникумом. Торговля, что говорить, важное дело, но быть помощницей профессора Скородумова в его большом труде во сто раз важней. А звучит-то как! Домашние же дела она, разумеется, целиком возьмет на себя, не в пример другим женщинам, не станет обряжать в кухонный передник и заставлять бренчать посудой талантливого человека…

С каждым днем Рита все больше вникала в замыслы мужа, чувствовала, что по-новому, глубже любит Ивана Ильича.

Он тоже все сильнее привязывался к ней. Однажды Скородумов спросил:

— Рита, что ты думаешь насчет увеличения жильцов в нашей квартире?

Она удивленно посмотрела на него. Иван Ильич говорил серьезно. Рита прикинула: квартира большая, лишняя комната есть… Но кого он хочет пустить?

— Я тебя не совсем понимаю, Ваня. Кого ты имеешь в виду?

— Кого? — многозначительно переспросил Иван Ильич и тут же добавил: — Неужели не догадываешься? Скажем, для начала неплохо было бы сына. И дочурку — ничего. — Иван Ильич вопросительно смотрел в большие синие глаза жены.

Маргарита молчала. Трудно было понять, как реагирует она на желание мужа.

Иван Ильич ждал от любимой женщины иного. Обычно ведь в подобного рода делах инициативу проявляют женщины, — именно они, подчиняясь силе материнского инстинкта и женской нежности, говорят: «Милый, милый… Пусть будет у нас маленький».

— Ты хочешь стать отцом? — наконец спросила Рита.

— А почему бы не проявиться у меня этому естественному чувству? — в свою очередь спросил Скородумов, уязвленный тоном жены. — Почему?

— А потому что материнство — не всегда… — Маргарита осеклась.

Иван Ильич вопросительно посмотрел на жену. Разговор, чувствуется, принимает худое направление. Рита еще больше обострила его.

— Пожалуй, вам-то, мужчинам, как с гуся вода, а вот нам… Во всяком случае, дорогой мой Ванюша, лично у меня пока нет особого желания стать матерью…

— Странно, очень странно и даже противоестественно!

— Ничего подобного. Если хочешь знать, я просто не хочу расставаться с тобой. А наличие ребенка…

— Так, так! Кажется, кое-что проясняется. Да ведь ты, голубушка, ревнива! Меня ревновать, да еще с твоими божественными данными… Не дури, пожалуйста, умоляю тебя!

— Ладно, Ваня, — мрачно сказала Рита, — оставим этот разговор. Поживем — увидим.

Иван Ильич с большим отрядом отбыл на все лето на Кольский полуостров. Рита просила мужа взять ее с собой в качестве коллектора, поначалу он это проектировал, но помешало… радостное обстоятельство — беременность жены. Наконец-то его мечта иметь ребенка осуществится. Ехать же Рите в таком положении с экспедицией неразумно и в известной мере рискованно. Рита попыталась настоять на своем отъезде с мужем, однако тот решительно воспротивился: «Будем благоразумны, — прощаясь с Ритой, проникновенно сказал Иван Ильич, — береги себя, береги нашу малышку, береги наше счастье…»

Конечно, Иван Ильич мало знал свою молодую жену, далеко не изучил ее характера, нрава; плохо знала и она своего супруга. Времени досвадебного почти не было, супружество исчислялось неполными тремя годами. Это, разумеется, далеко не «пуд соли». Вот почему профессора Скородумова буквально потрясло неожиданное появление жены. Беременная женщина ровно через месяц ринулась по следам супруга. На станции наняла проводника. До райцентра ехали на попутной грузовой машине. Рита, правда, заняла место в кабине водителя. Как же иначе? До базы отряда больше суток шли пешком, ночевали под открытым небом, столкнулись с опасной переправой через неспокойное огромное озеро. Трудностей хватало, но их преодолели, к счастью, успешно.

Иван Ильич настолько растерялся, что первые два дня холодно держался с Ритой, не спросил ее ни прямо, ни косвенно о причинах столь неразумного ее шага. Смягчить остроту положения решила сама Рита:

— Я понимаю, Ваня, ты огорчен, но и ты пойми меня: я больше не могла без тебя, напал такой страх, пропал сон, по ночам кричала, думала — схожу с ума… Прости, милый!

Иван Ильич не сдержал слез, горячо поцеловал жену и спросил:

— Ну, а дальше… что дальше будем делать?!

Вопрос прозвучал тревожно. Еще бы! Условия быта отряда суровые, весь состав его живет в палатках. А тут еще работы не удается завершить в намеченный срок, наступает осень, все чаще прорываются леденящие северные ветра. Придется задержаться на месяц, а то и больше. Покинуть Скородумову отряд — безрассудно. Когда он попытался уговорить жену вернуться, то столкнулся с тихой, но злой истерикой и категорическим заявлением:

— Ты хочешь моей смерти, тогда я умру здесь!

Пришлось положиться на судьбу. Но судьба-матушка постучалась в палатку Скородумовых с неожиданной стороны. Ложась спать, Рита спросила:

— А как зовут ту особу… химическая блондинка, которая не умолкая смеется?

— Не ведаю, о ком ты говоришь.

— Даже так, не ведаешь! Что ж, иного ответа я не ожидала… Коллекторша.

— Ах, Люда…

— Значит, Людмила, а ты, выходит, Руслан…

— Да перестань, Рита, к чему ты затеваешь этот несуразный разговор?

— Значит, она заменяет меня, и, надо думать, не только в должности коллектора… А потом, почему она с тобой на «ты»?

— Она со всеми на «ты», да и у нас как-то принято…

— Может быть, ты заодно скажешь, что у вас еще принято, а?! Можешь не отвечать на мой скромный вопрос. Я все знаю! Мир не без добрых людей. Вот что, будем считать, что у нас не все потеряно: немедленно убери из отряда эту вертихвостку!

Иван Ильич вспылил:

— Прекрати, Рита, безумствовать, не то…

Рита, не дослушав мужа, залезла в походный спальный мешок и окаменело молчала.

Утром супруги не возобновили разговора. Казалось, Рита поняла свою неправоту. В последующие дни до возвращения отряда в Москву она вела себя нормально со всеми сотрудниками экспедиции, не замечая лишь своей «соперницы».

На Курском вокзале в Москве шла посадка на поезд. В числе пассажиров была и Маргарита Сергеевна Скородумова с десятимесячной дочуркой. Она несла ребенка на руках. Впереди шел носильщик с двумя кожаными чемоданами, перекинутыми через плечо; в руках две сумки, видимо с продуктами.

Маргарита вошла в двухместное купе. Ее попутчицей оказалась девушка лет восемнадцати, очень хрупкая, с добродушным лицом. «Не студентка ли?» — подумала Маргарита Сергеевна. Они познакомились. Девушка назвала себя Галей, доверчиво улыбнулась и сейчас же занялась маленькой пассажиркой. Девочка ответила ей улыбкой, ласково к ней прижалась, запустила ручонки в светло-русую мальчишескую прическу девушки, что-то лепетала.

— Как она к вам сразу пошла! — удивилась Маргарита Сергеевна.

— Это, наверное, потому, что я очень люблю детей. И профессию я себе выбрала, чтобы с детьми возиться.

— Вы студентка педвуза? Значит, я не ошиблась, приняв нас за студентку, — заметила Маргарита.

— И, конечно, за первокурсницу, — улыбнулась Галя. — К сожалению, все так думают… Я не студентка, я уже детский врач.

— Такая молодая — и врач! — с неподдельным восхищением заметила Маргарита.

— Правда, я только что окончила институт и врачом еще не работала.

— Вы не обиделись на меня… доктор? — спросила Маргарита и добавила: — Честное слово, я не хотела вас обидеть.

— Что вы! На это обижаться нельзя, у нас в роду все моложавые. Если бы вы увидели рядом со мной мою маму, то непременно приняли бы нас за сестер.

— Вашу маму? А скажите, мама живет с вами?

— Нет, ее в город калачом не заманишь, она у нас большая домоседка. У меня три сестры и два брата, работают в разных городах и районных центрах. Братья женаты, сестры замужем, у всех дети. Когда все съезжаются, получается внушительный отряд!

Скородумова после небольшой паузы спросила:

— Вы из Ленинграда?

Галя кивнула головой.

— Ну, а если вас оставят в Ленинграде, как вы тогда будете с жильем устраиваться?

— У меня отличная жактовская комната, от сестры по «наследству» досталась. Она тоже училась в Ленинграде, и мы полтора года жили вместе, а затем ее перевели в Москву.

— Вы замужем?

— В анкетах на этот вопрос я отвечаю отрицательно, — пошутила Галина. — Наслышалась я, что мужчины народ непостоянный, вот и ушла в домашний монастырь, обрекла себя на вечное одиночество.

— Многие так рассуждают. Но полюбят и… конец всем этим рассуждениям.

— Никогда!

— Как все мы, женщины, похожи друг на друга! — покачала головой Маргарита Сергеевна. — Вот так же и у меня…

— У вас? А вы расскажите о себе. Я почему-то убеждена, что у вас должна быть интересная жизнь.

— Откуда вы взяли?

— Вы красивы…

— Не знаю, красива я или нет, — перебила Маргарита Сергеевна, — но, пожалуй, я расскажу вам кое-что о своем счастье и… несчастье… Обратите внимание на мою дочь, пристроилась-то как!

Галя слегка прижала головку девочки к груди и тихо сказала:

— Пусть спит.

— У меня она никогда так сразу не засыпает. Позвольте, я ее уложу.

— Разрешите, я все сделаю сама.

— Вы, Галя, чудесная девушка, — искрение сказала Скородумова. — Будь я мужчиной, я влюбилась бы в вас. Вот о какой красоте надо мечтать мужчинам!.. Ну, вот… Я начну с того беззаботного времени, когда я была студенткой…

И Маргарита Сергеевна подробно рассказала, как она встретила Ивана Ильича, как он увлекся ею и предложил выйти за него замуж, а она долго колебалась.

— Но моего нового знакомого многие ценили, видели в нем способного ученого. Всеобщее уважение, как гипноз, подействовал на меня, и я сдалась, — закончила она.

— И что, раскаиваетесь?

— Никакого раскаяния и сожаления! Несмотря на то что он старше меня намного и, говорят, некрасив. Но разве в этом главное?

— И вы, разумеется, влюблены?

— Да еще как, с ума схожу!

— Значит, вы счастливы, любовь — большое благо для любого человека.

— Сказать откровенно, Галя, не совсем. Полного счастья, по-моему, на земле не бывает. Послушайте дальше и будьте моим… судьей.

— Какое я имею на это право?

— Я даю вам это право. Вы знаете, на моего мужа многие женщины заглядываются. И я все больше и больше боюсь потерять его. Ревность порой доводит меня до умопомрачения… Вот вам и красавица! Вот вам и мои преимущества перед мужем! Многие считают: ревность — спутница любви. Страшно так любить…

— А вы всегда, ко всем женщинам его ревнуете?

— Ревную? Да, всегда и, кажется, ко всем. Но не исключено, что мои страхи порождаются успехами мужа: в любой компании он — душа общества. Сейчас он готовится к очередной экспедиции. В отряде будет много женщин, одна из них у меня на серьезном подозрении. Она, эта особа, и распространяет слухи, что мой Ванюша сменит вехи: она любит его и рано или поздно добьется своего, разлучит его со мной…

— Но, судя по всему, ваш муж человек серьезный, — заметила Галя, — а серьезного человека не так-то легко сбить с пути. Ну, а если собьется — грош ему цена.

— О нет, — оживилась Маргарита Сергеевна, — любимого человека надо беречь, за него надо бороться.

— А если он не любит, разлюбил?

— Все равно. Сердце с этим не мирится, в этом весь ужас… Мне хочется всегда быть рядом с мужем, ухаживать за ним, помогать ему в работе, делить с ним трудности. Разве это не мое право, не обязанность жены? К тому же он сам считает, что ему со мной в этой командировке было бы удобней.

— А почему бы вам тогда не поехать?

— Ребенок мешает. Правда, у нас есть няня, но муж против того, чтобы девочку оставить с ней.

— Вы сказали, что не знали материнской ласки… Почему?

— Скажу иначе: я вовсе не знала родной мамы. Она была «мать-одиночка» и сразу же после родов в больнице отказалась от меня. Вероятно, обманутая каким-то гастролером в любви и испугавшись за свое будущее, мама смалодушничала. Но знаете, я не осуждаю ее.

— Как же так, не осуждаете?

— Как видите, я не затерялась, не пропала…

Слушая свою соседку по купе, Галина пристально рассматривала ее. Черное с глубоким вырезом на груди шелковое платье, в ушах большие золотые серьги с изумрудом, на шее золотая цепочка с таким же ярко-зеленым кулоном, на руках два сердоликовых браслета. Галя как-то не обратила особого внимания на эту явную перегрузку украшениями, ее занимало больше удивительно красивое лицо попутчицы, без единой морщинки, с мягким и нежным отсветом кожи. Белоснежная лебединая шея, безупречная статность фигуры… щедра же бывает природа! И такая женщина все еще чем-то недовольна!

Словно угадав мысли собеседницы, Маргарита Сергеевна сказала:

— Да, но это не главное в моей беде. Самое неприятное в другом. Мне мучительно стыдно признаться вам, Галя. И делаю это, вероятно, потому, что вижу вас первый и последний раз… Так вот, Галя, я плохая мать. Кажется, тут сыграла свою злую и пагубную шутку беспощадная наследственность: порок матери все больше одолевает меня, мое сердце и поражает разум… У меня не только нет настоящих материнских чувств к малютке, но мне чудится, я убеждена, что именно это невинное создание — моя роковая погибель…

— Знаете, Маргарита Сергеевна, хотя я и молодая медичка и не особенно разбираюсь в нервных болезнях, но посоветую вам показаться хорошему специалисту…

— Все ясно, — неопределенно сказала Маргарита Сергеевна и, пристально посмотрев на девушку, добавила: — Благодарю вас за то, что вы слушали мою болтовню. Позвольте поцеловать вас, милая Галя…

А потом они пили чай. Спать легли по-дорожному, рано. Галя заснула почти сразу — убаюкивал мерный, мягкий ход поезда, тихая песня, доносившаяся из репродуктора…

В дверь купе стучали. Послышался мужской голос:

— Граждане, кому до Белгорода? Поезд опаздывает, стоянка будет сокращена.

— Большое спасибо, — отозвалась Галя, быстро поднялась и стала приводить себя в порядок.

Девочка спала, разметав ручонки. Но где же мать? На столике — конверт, на нем крупными буквами:

«СРОЧНО ПРОЧТИТЕ, ГАЛЯ»

«Я не смогла побороть своего порока… Простите меня за то, что избрала вас. Умоляю: оставьте девочку у себя, ради всего святого, не отдавайте ее никому — ни представителям власти, ни в детский дом. Вас судьба отблагодарит за это. В чемодане вы найдете крупную сумму денег — это для ребенка. Меня искать не пытайтесь: бесполезно. Когда будет нужно, я сама дам о себе знать. Будьте мужественной и великодушной.

Велико было смятение в душе девушки. Гнев, страх, сострадание. Действовать, действовать, не теряя ни минуты! Выскочила в коридор, открыла дверь в тамбур. Кроме проводника, никого нет: пассажиры спят, они и не подозревают, какая драма только что разыгралась… Что предпринять? Постояла возле проводника и, не сказав ни слова, вернулась в купе. Посмотрела на ребенка. Спит, щечки раскраснелись, волосенки шелковистые, рыженькие… Поднять тревогу? А если нет, значит, оставить ребенка у себя?! Растить, воспитывать? А как ее зовут? Мать ни разу не назвала ребенка по имени — видимо, не случайно… Не исключено, что многое в рассказе Маргариты Сергеевны придумано нарочно, чтобы замести следы.

Замелькали станционные постройки. Не было времени для раздумий. Галина с лихорадочной поспешностью привела в порядок свои и… чужие вещи. Своих было немного — ехала по-студенчески, чужих — два тяжелых чемодана. Полосатую продовольственную сумку мать-беглянка прихватила с собой: очевидно, с горя голодать не хочет!

Галина оставила вещи в камере хранения и направилась к дому родителей пешком с ребенком на руках. Захватила с собой лишь несколько вещиц для малышки. Утро выдалось хорошее, солнце еще нежаркое, идти легко. Но на душе неспокойно. Как примет все это мать? Ничего, она добрая… Поймет, что ребенок-то ведь не виноват.

Мать Галины работала в палисаднике. Кто-то из ребятишек крикнул:

— Тетя Даша, к тебе гости!

— Что за гости? День-то не праздничный.

Всмотрелась: по дороге поспешно шла ее Галя с ребенком на руках. Бросила лопату. Ринулась навстречу, всплеснула руками, обняла,слезно запричитала:

— Доченька ты моя, доченька… с дитем? Как же так… Когда?

— Мама, не волнуйся. Сейчас все расскажу. Посмотри на девочку: волосики как пух… Она милая.

Прошли в комнату, добрых полчаса возились около ребенка, и Галя подробно рассказала обо всем случившемся… К обеду пришел отец. Думали втроем, что делать с девочкой: заявить в милицию или оставить?

Галина кормила «дочку» из рожка. «Что же это такое? — думала она, чувствуя, что за этот день привязалась к ребенку. — Не отдам… и все! Неужели не выращу? Я уже врач, самостоятельный человек».

Девочка аппетитно причмокивала губенками, смотрела на Галю и вдруг улыбнулась ей.

— Не отдам! — твердо решила девушка.

Супруги Скородумовы собирались встретиться в Сочи, чтобы на даче у хороших друзей провести последние две недели перед отъездом Ивана Ильича в экспедицию. Сам Иван Ильич должен был приехать в Сочи из Горького. Он запаздывал, однако жены в Сочи не оказалось… Что случилось? Почему не предупредила ни его, ни друзей? В Москву полетели телеграммы, но ответа не было. Попытался связаться с квартирой по телефону. Настойчиво просил телефонистку позвонить еще и еще раз…

— Сколько можно звонить?! — рассердилась она. — Молчат там у вас, словно вымерли.

От этих слов Иван Ильич содрогнулся: «А что, если в самом деле их нет в живых?.. Какой-нибудь несчастный случай?» Обратился в милицию. Оттуда сделали запросы по железнодорожным линиям и в Москву. Но и это не внесло ясности. На железных дорогах от Москвы до Сочи не было происшествий ни с женщинами, ни с детьми.

У Ивана Ильича оставался один выход — немедленно вернуться в Москву и уже там заняться розыском исчезнувшей семьи. Однако в Москве ему особых мер принимать не пришлось. Когда открыл дверь, в квартире нашел записку:

«Милый, случилось непоправимое: мы потеряли девочку, нашу славную крошку… Я убита! Часто теряю сознание. Лучше бы не просыпаться, не приходить в себя, умереть. Вызываю неотложную или скорую. Не знаю, где ты. Если хватит сил, дам тебе телеграмму и в Горький, и в Сочи. Возможно, врачи будут настаивать на госпитализации, ищи меня тогда в нашей районной больнице. Мужайся, милый. Я жду тебя и твоей помощи.

Иван Ильич бросился в больницу. Да, жена оказалась там. Свидание разрешили неохотно, неоднократно предупредив, чтобы он вел себя с больной осторожно, ничем не расстраивал ее, не расспрашивал о ребенке: лучше о нем совсем не упоминать, и вообще надо постараться вести себя так, словно в их жизни ничего не произошло.

Если бы Ивана Ильича не сопровождала санитарка, если бы не подвела его к постели больной, пожалуй, он не узнал бы жену — до того она изменилась. Маргарита Сергеевна лежала на спине и неподвижно смотрела в потолок.

— Рита!

Маргарита не отозвалась, продолжая смотреть в одну точку. Иван Ильич пододвинул к кровати табурет, сел, взял похудевшие руки жены и припал к ним лицом. Больная освободила руку, положила ее на голову мужа, провела по мягким волосам.

— Как ты себя чувствуешь, родная моя? — ласково спросил Иван Ильич.

— Под Орлом девочка заболела, — заговорила Маргарита срывающимся от волнения и слабости голосом. — Скончалась под Харьковом… Похоронили в Харькове… без меня… Врачи опасались за мою жизнь… Дали сопровождающего и отправили домой… Я настояла… хотела умереть дома. Сообщить тебе не могла: забыла адреса, все забыла… Остальное я тебе написала в записке… У меня больше нет сил говорить…

— Я все понял… Не волнуйся, моя любимая. Мы сильные, к нам еще вернется счастье… Береги себя. Я сделаю все, чтобы тебе было хорошо.

В палату вошла медсестра:

— Вам пора, гражданин.

Лечащий врач успокоил: дело идет на поправку, дней через пять можно и домой. Но только при одном условии — не волновать и всячески отвлекать мысли от всего, что могло бы напомнить о ребенке. Заранее убрать вещи девочки. Желательно отправить больную за город, может быть даже в деревню.

— А как вы смотрите на то, чтобы я взял ее с собой в экспедицию? — спросил Иван Ильич и рассказал врачу, что это за путешествие. Тот обещал посоветоваться с профессором. Выписывая в назначенный срок Маргариту Сергеевну, сказал:

— Желаю вам, друзья, успехов. Возвращайтесь в Москву здоровыми, счастливыми, словом — молодцами.

Пожелания доктора в значительной степени оправдались: Маргарита Сергеевна вернулась «из дальних странствий» пополневшей и даже помолодевшей. И тем не менее это была не прежняя Рита с ее веселым, беззаботным смехом (как давно это было, и было ли?!), а сумрачная, замкнутая. Ее что-то угнетало. Ивану Ильичу казалось, что он создал любимой жене все необходимые условия и пошел даже на недопустимое: в угоду ревнивице перевел ее «соперницу» в другую геологоразведочную экспедицию. Иван Ильич тайно от жены посетил лечащего врача.

— В подобного рода случаях, — пояснил доктор, — травмы держатся иногда годами. Благоприятным для здоровья может оказаться рождение нового ребенка. Что вы думаете об этом?

— Как-то заговорил с женой — слушать не желает, несколько дней ходила мрачнее тучи… Ей кажется, что ребенка она обязательно родит мертвым или уродом.

— Вот как! В таком случае я расписываюсь в своем бессилии.

Шли годы. Как-то, придя с работы, Иван Ильич объявил новость: его переводят в Ленинград. В этом городе он родился и провел детство. Хороший город, Иван Ильич любит его.

— Милый Ванюша, что ты говоришь! — испуганно воскликнула Рита и, подавляя волнение, продолжала: — Я так люблю Москву, безумно, так привыкла…

— Не огорчайся, дорогая.

— Нет, я ничего. — И, как бы оправдываясь, добавила: — У меня с утра болит голова.

Скородумовы переехали в Ленинград. Маргарита Сергеевна почему-то теперь всегда выходила на улицу под черной сеткой — вуалью.

— Это же паранджа, честное слово! — возмущался Иван Ильич.

— Ну и пусть…

— Да тебе она и не к лицу…

— Хватит, Ванюша, об этом, очень прошу тебя. Мне нравится, вот и все.

В одно из воскресений Скородумовы пошли в Ботанический сад. Была прекрасная погода. Маргарита Сергеевна невольно откинула вуаль, взяла под руку мужа.

— Как восхитительно, — сказала она, указывая глазами на куст белой сирени. — Поистине чудо природы! — И вдруг тихо вскрикнула, судорожно вцепилась в руку мужа.

Из-за кустов сирени вышли две женщины — пожилая и молодая, в белом шелковом платье. Рядом с ними шла девочка: розовое личико, синие глаза, на рыжеватых кудряшках — синий, под цвет глаз, большой бант.

Молодая женщина тоже растерялась и остановилась. С минуту они смотрели друг на друга. Наконец незнакомка сказала:

— Ни слова! Вы меня не знаете, и я вас не знаю.

Маргарита была близка к обмороку: рот полуоткрыт, глаза остановились.

— А в чем, собственно, дело? — спросил Иван Ильич, почувствовав что-то неладное. — Рита, объясни, пожалуйста, — вы знакомы?

Рита молчала. Чувствовала она себя, по-видимому, все хуже и хуже.

— Тогда объясните вы, — заговорил встревоженный Иван Ильич. — Что за тайна?

— Хорошо, — сказала женщина после короткого раздумья и обратилась к спутнице: — Мама, возьми Веруньку и идите домой.

Проводив их взглядом, она повернулась к Скородумову:

— Ну, а теперь, товарищ, разрешите представиться: Галина Беседина. — Обращаясь к Маргарите, она добавила: — С вами мы, кажется, знакомы, не так ли?

Иван Ильич долго не мог осмыслить происшедшего. Он перестал работать. Целыми днями, ссылаясь на переутомление, пропадал за городом. Поступок жены был для него непостижим. Что это — болезнь или жуткий, ничем не ограниченный эгоизм? Так прикидываться, играть, лицемерить! Продолжать жить с Маргаритой невозможно. Надо развестись.

Всякий раз при встрече Иван Ильич ловил на себе умиляющий взгляд жены, но она не решалась заговорить. Молчал и Иван Ильич. Наконец он не выдержал.

— Я не считаю тебя больше женой. Располагай собой, своим временем, как хочешь.

— Ты что, отрекаешься от меня, зачеркиваешь всю нашу жизнь? — с оттенком угрозы спросила Маргарита Сергеевна.

— Ты сама ее зачеркнула… Нам остается лишь узаконить это через суд.

— А если я не дам развода?

— С матерью-преступницей никто меня жить не заставит.

Маргарита разрыдалась. Только из-за него она это сделала, только из-за него!.. Неужели он не может простить ее?

Но простить Иван Ильич не мог… Так лгать, притворяться? Какой смысл будет в его прощении? Все чаще задумывался он над дальнейшей судьбой девочки.

Галина категорически заявила, что Верочку не отдаст. Маргарита Сергеевна — та, конечно, не может претендовать на ребенка. Но он — отец и ни в чем не виноват. Суд узаконит его права на дочурку. А как это отзовется на Галине? Да и Верунчик к ней привязалась, считает ее родной матерью… Сложно все, очень сложно!

Скородумовы тихо враждовали. Иван Ильич все чаще искал утешения в коньяке, Маргарита Сергеевна бросилась к подружкам за сочувствием и помощью. Среди друзей и знакомых Ивана Ильича пошли слухи о неладах в его семье. Передавали, что виновник всему он сам, что он завел новую подругу, женщину случайную и никакими достоинствами не отличающуюся… Разве соответствует все это облику ученого?

Скородумова вызвали в райком партии. Секретарь осторожно повел речь о семье Ивана Ильича. Скородумова не удивили сплетни. Но слова секретаря о коньяке поразили его: о коньяке знала только жена, значит, она — источник этих слухов!

Иван Ильич, вернувшись домой, впервые вышел из себя, кричал, стучал кулаками по столу. Как не мог понять он преступления с ребенком, так не мог понять и этого ее нового шага.

— Скажи, — жалобным голосом спросила Маргарита, не глядя на мужа, — ты очень хочешь моей смерти?

Иван Ильич оторопел:

— Я? Почему?

— Я не подозревала, что ты так жесток и бессердечен. Я знала, что между нами все кончено. Но мне хотелось бы умереть с мыслью, что ты понял и простил меня…

— Простить тебя?!

— Но ведь преступников в тюрьмах и то амнистируют… А мой поступок хотя и безнравственный, но не преступный, уголовно ненаказуемый: я обеспечила ребенку безопасность, передала его в добрые руки, оставила много денег и вещи. И вот результат…

— Что ж, как будто юридически грамотная позиция, но какой леденящий душу практицизм! Откуда у тебя такое?

— Я была у юриста.

— Хороша!

— Но это же правда! И затем подумай о себе. Так ли ты во всем безупречен? А у тебя разве не было в жизни промахов? Будь честен и ответь лишь на несколько вопросов: зачем ты, умный человек, сорвал мою учебу? Зачем замуровал в четырех стенах? Зачем настоял на ребенке, когда я его не хотела, смертельно боялась?

Иван Ильич задумался.

Так трудно бывает иногда понять друг друга даже самым близким людям! Муж и жена! А оказывается, между ними — пропасть… Да, плохо он сделал, погнавшись за молодостью, за внешней красотой, плохо, что не понял жену, не предотвратил чудовищного поступка, плохо, что стал искать забвения в рюмке… Все это очень плохо! Но иного выхода, кроме развода, нет. Не может он протянуть ей руки.

Иван Ильич передал дело в суд, выставив в качестве свидетельницы Галину Викторовну Беседину. Все трое — Иван Ильич, Маргарита Сергеевна и Галина Викторовна — с большим душевным напряжением готовились к судебной процедуре. Особенно тяжелой была для них ночь накануне суда.

«…Что сказать вам, товарищи судьи, как полномочным представителям государства, народа? Кому предъявить первый счет — ей или самому себе? Начну все же с себя… Да, я полюбил красивую женщину, забыв, что красоту человека надо понимать как красоту сердца, как красоту деяний. Хочется, чтобы у каждого из нас все было красивым — каждая мысль, каждый поступок. Я стремился не отступать от этого закона, жену любил, был верен ей, хотел, чтобы она была счастлива. Но не могу я любить человека, которому чужды элементарные человеческие чувства. Женщина, способная так жестоко поступить с любовью мужа, так чудовищно обманывать его, — недостойна любви и человеческого уважения».

Иван Ильич прервал свои размышления. Утро вечера мудренее… Надо сделать все, чтобы уснуть крепким сном. Завтра в суде он никаких речей произносить не будет, расскажет просто все, что случилось. А там пусть решают, на то они и судьи, мастера своего дела…

Маргарита билась в отчаянии:

«…Во многом я уже искупила свою вину, искупила горем, страхом.

Убедят ли эти мои слова судей? Боюсь, что нет. Не поверят мне… Что бы я теперь ни говорила, будут думать, что я лгу… Но, поверьте, устала я лгать, и ложь, кроме горя, ничего мне не дала. Да и раньше я лгала из страха быть разоблаченной, из страха потерять мужа…

Я признаю все, в чем обвиняет меня муж, но никогда не признаю одного: неправда, что я не любила Ивана Ильича. О любви к нему в свое время я говорила Гале, свидетельнице, не думая, что она будет когда-либо моей обличительницей. Пусть свидетельница ответит — мучилась ли я чувством ревности? Уверена, Галя подтвердит тогдашний искренний стон моей больной души… Вот видите, все подтвердила. Тогда я продолжу: значит, я говорю правду. Значит, я не совсем конченый человек, нет, не совсем…

Вы хотите знать, когда у меня возникло намерение бросить ребенка? Ваша воля верить мне или нет, но я затрудняюсь точно ответить на этот вопрос… Я думала склонить мужа, чтобы он взял меня с собой в новую экспедицию, надеялась в конце концов уговорить его. А когда потеряла надежду, в сознание вклинилось ужасное. Сначала я испугалась и отогнала позорную мысль. Однако некоторое время спустя она снова вернулась ко мне, и еще сильней, еще навязчивей: «Подкинь ребенка, подкинь, иначе потеряешь любимого, потеряешь то, что для тебя — жизнь».

Купе я оставила спокойно, но как только тронулся поезд, мне стало дурно… Очнулась я в незнакомом помещении. Мне захотелось крикнуть: «Остановите поезд! Спасите ребенка! Спасите меня!» Но я не сказала этих слов. Стала снова лгать… С тех пор во мне все время жили два человека: верная, любящая жена и лживая, трусливая женщина. Да, граждане судьи, лживая и трусливая! О себе как о матери я и не говорю. Это моя трагедия. Во мне спят материнские чувства, что-то их сковывает, глушит. Вы разве не встречали женщин и мужчин, подобных мне? Я говорю о людях, которые живут бобылями, пустоцветами, исключительно в свое удовольствие… Да это же слова Ивана Ильича — ими он часто терзал меня, настаивая на ребенке. Боюсь, что он скажет мне их на суде. Что я отвечу на них? Я потеряла ребенка из-за любви к мужу. Во имя своей любви я многим пожертвовала. Иногда мне хотелось признаться, разыскать ребенка, но у меня не хватало сил. Что же я еще скажу суду? О чем просить? На что рассчитывать? На прощение? Я хорошо знаю мужа — он никогда мне этого не простит. Своей исповедью я хочу добиться одного: пусть Иван. Ильич знает, что я любила его… И с этой не понятой им любовью покину зал суда, а может быть, и… жизнь».

Маргарита уснула. Сон тревожный. Через два часа он прервался, и снова думы, думы…

«Судите меня, люди, судите строго, но поймите мою душу, мою трагедию: у меня не хватало душевных сил излечиться от ревности. Броситься в моем положении в тундру, не считаясь ни с какой опасностью… Да найдите вы другую женщину с такой решимостью, с таким самопожертвованием из-за любви!.. Но ребенок, ребенок — он заслоняет все: муж не простит мне моего безумного поступка, никто мне его не простит… Так к чему же тогда все эти мои стенания?! А к тому, что где-то в глубине моей души таится надежда: «А вдруг!..» О! Тогда я была бы иной, к нам вернулось бы настоящее, большое счастье, оно было бы вечным, радостным… клянусь, клянусь, клянусь… Поздно: я пропала…»

Иные, более трезвые мысли владели в эту ночь Галей:

«…Что ожидает меня? Положение нелегкое… Но мне есть что сказать, я предъявлю свой счет… Главное для меня — судьба Верунчика, за нее-то я и буду бороться.

Она, эта женщина, сама, совершенно добровольно отказалась от материнства, от своих прав на дочь. Я же совершенно добровольно приняла их на себя. Спрашивается: кто из нас мать? Простите за резкость: эта красавица-урод всю свою жизнь думала только о себе, о своем благополучии; я же, взяв на себя попечение о девочке, делила с нею радости и горести. Так кто же из нас мать?!

Ребенок не знает этой женщины, не видел от нее ласки, внимания, заботы, для него она чужая! А я? Вся моя жизнь и жизнь Веры слиты воедино, мы — родные. Нас разъединить можно только грубой, бесчеловечной силой… Спокойней, Галина Викторовна, спокойней! Видимо, суду нужно от вас нечто другое. А что? Право, не знаю. Трудно мне быть более рассудительной. Раньше я презирала эту красавицу, а теперь нет на свете более ненавистного человека, чем она. И за это меня никто не осудит. Но сдается мне, что не в ней сейчас главная опасность для нас с Верой. Более опасен Иван Ильич! Он, как отец, в любое время может забрать девочку… Так ли это? У родной матери при разводе нельзя отнять ребенка, — понятно, если она мать. Но разве у меня — можно? Где же тогда справедливость? А может быть, он еще простит жену… Нет, нет и тысячу раз нет!»

На судебном заседании Иван Ильич был предельно сдержан. Здоровая, дружная семья — мечта каждого честного человека. Мечтал и он о такой семье и, когда женился, казалось, делал все, чтобы свою мечту претворить в жизнь. Не вышло… Тяжко ошибся. Извинительна ли эта ошибка? Безусловно. Он не толкал жену на моральное преступление. Он не мог предусмотреть, а тем более предупредить его.

Скородумова вскрикнула и опустилась на стул.

Судебное заседание пришлось прервать.

Не ожидая нового вызова в суд, Скородумова явилась к судье Курскому с просьбой уделить ей несколько минут. Пусть он распространит и на нее, истерзанную страданиями женщину, свою житейскую мудрость, поможет ей выбраться из тупика. Что, вообще, ей делать?

— Я мог бы вас, ответчица, не принять, — мягко сказал Курский, — но решил все же дать вам кое-какие разъяснения: все вопросы, которые вы хотели выяснить, мы выясним в судебном заседании.

— Но у меня всего лишь один вопрос: есть у меня надежда выиграть дело, сохранить свою семью?

— Главнейший вопрос в любом деле. На него судьи отвечают только в совещательной комнате.

— Но вы же человек, — скажите свое мнение: вы лично-то как думаете?

— Если я скажу «нет», вы вправе сделать отвод; если я скажу «да», ваш муж выразит мне недоверие.

— Странная, недоступная обычным смертным математика.

— Таково веление закона. Прокурору, адвокату, истцам, ответчикам, наконец подсудимым — всем можно высказываться по существу, и нам тоже можно, но, повторяю, только в совещательной комнате.

— Но позвольте…

— Я все сказал, гражданка!

После двухдневного перерыва судебное заседание возобновилось.

Решение народного суда:

брак Скородумовых расторгнуть;

Скородумову Маргариту Сергеевну лишить материнских прав на покинутого ею ребенка;

учитывая согласие отца, Ивана Ильича Скородумова, удовлетворить просьбу соистицы Галины Викторовны Бесединой о сохранении за нею права удочерения Веры.

Случилось маловероятное: Маргарита Сергеевна не обжаловала решения суда.

Курский позвонил по телефону Ивану Ильичу: не мог бы он в свободное время зайти к нему в суд?

Очень вежливое и вместе с тем настораживающее приглашение, особенно это «в свободное время». Конечно, Скородумов, бросив все свои дела, поспешил навестить судью.

Курский принял Ивана Ильича в совещательной комнате, один на один. Вышел из-за стола и тепло пожал руку. Они сели за приставной столик, что ободрило Ивана Ильича: такой жест судьи, пожалуй, исключает неблагоприятный ход беседы.

— Простите, Иван Ильич, великодушно, что потревожил вас. У меня возникло к вам несколько, так сказать, приватных вопросов, к прямой судебной деятельности они не имеют отношения.

— Я весь внимание, товарищ судья!..

— Меня зовут Александр Иванович, — Курский сердечно улыбался. — Все эти три месяца после суда ваша супруга не выходила у меня из головы: правильно ли мы с вами сделали, что успокоились?..

— Я не понимаю вас, Александр Иванович.

— Ничего удивительного, вам понять меня сейчас нелегко, тем более что я только-только стал понимать себя, свою озабоченность. И это после трех месяцев поисков, нелегких раздумий… Вы знаете, что сейчас с вашей супругой?

— Понятия не имею! — Иван Ильич потускнел, насторожился.

— Почему она не обжаловала решения, так легко смирилась?

— Тоже не ведаю, это кажется странным и мне… У вас что — есть что-то неприятное?!

— Нет, нет, тут ничего трагического быть не должно, тем не менее… — Курский задумался.

Иван Ильич уже не на шутку заволновался. Александру Ивановичу это понравилось: он не ошибся в Скородумове, озлобленность против Маргариты Сергеевны не задавила в нем человеческое, он, видимо, не прочь ее пожалеть.

— Вам не кажется ли, Иван Ильич, что ваша бывшая супруга может сбиться с пути?..

— Сама себя раба бьет…

— Мудрость неплохая, но однозначное приятие этой мудрости не годится и даже опасно. Маргарита Сергеевна очень сильно вас любила и, возможно, продолжает любить, что является ее бесспорным достоинством…

— Но…

— Одну минуточку, Иван Ильич, выслушайте меня до конца. Она безобразно поступила с ребенком, правильную дала оценку своему поступку, назвав себя матерью-преступницей. У суда не было необходимости углублять вопрос о причинах этого ее шага. В частном порядке я узнал у специалистов, почему происходят подобного рода явления среди матерей, почему они оставляют младенцев. Главная причина — патологически ослабленное или вовсе отсутствующее чувство материнства. У вашей бывшей супруги это прослеживается на всем ее жизненном пути чуть ли не классически. Конечно, нужен был толчок: ревность, больше чем безрассудная, дикая, невозможно осложнившая всю вашу семейную жизнь. Как угодно, но мне по-человечески жаль эту несчастную женщину… А сейчас ваше слово, Иван Ильич, хотя я сказал не все, главное впереди.

— Я не знаю… я в большом затруднении… не понимаю вас, Александр Иванович… Вы же судили, вы признали… Выходит, теперь как бы на попятную…

— Вы не совсем правильно меня понимаете…

— Я правильно понял вас в одном: вы хотите от меня каких-то действий в пользу матери-преступницы, но, знайте, я непоколебим. Мы навсегда останемся посторонними.

— Слава богу, что не сказали «чужими». Тут за вами бесспорное право, которое к тому же теперь закреплено решением народного суда, вошедшим в законную силу.

— Прошу прощения, Александр Иванович, но вы, юристы, в самом деле народ особенный, сложный, не исключено — даже опасный… Что вы делаете со мной? Куда клоните? Давайте говорить начистоту, по-мужски!

— Что ж, не возражаю, давайте поговорим начистоту… На днях у меня была ваша бывшая супруга. Она в отчаянии. Просила помочь ей. Я осторожно повел речь о ее учебе: не хотела ли бы она вернуться в торговый техникум? Разумеется, на общих основаниях, со сдачей экзаменов. Она ухватилась за эту мысль, но сослалась на материальные затруднения, которые могут помешать ей должным образом подготовиться к вступительным экзаменам.

Немного помолчав, Курский продолжал:

— Ей, разумеется, для подготовки потребуется немалый срок. С работой по найму эту подготовку не совместить или очень трудно…

— Я понимаю: вы, конечно, хотите, чтобы я принял участие, оказал материальную помощь…

— Вы, Иван Ильич, правильно меня помяли. Вы можете изыскать такую возможность?

— Что за разговор, и я, искренне скажу, не прочь, и даже охотно.

— Мне приятно, что я в вас не ошибся… Я же со своей стороны, в виде исключения, готов использовать свое служебное положение судьи: один из руководителей техникума — наш долголетний заседатель. В техникуме могут облегчить ей подготовку, у них, кажется, есть подготовительное отделение…

Девять месяцев спустя Маргарита Сергеевна успешно сдала вступительные экзамены, ее зачислили на стипендию, но Иван Ильич решил оказывать ей материальную помощь до окончания техникума…

Дни после суда принесли с собой много радости: милая, славная Верунчик щебечет веселым птенчиком, словно понимает, что произошло, счастлива, что ее не разлучили с мамой. Однако тревоги тоже часто посещают Галю. Как знать, что замыслила Маргарита Сергеевна? Она не обжаловала решение… Нет ли тут какой-нибудь хитрости? Не помирились бы! Вмешательство судьи и доброта Ивана Ильича вызывали тоже двойственное чувство: конечно, моральный долг Ивана Ильича — не оставлять в беде бывшую свою супругу! А вдруг это и приведет к примирению? Тогда все рухнет, вышестоящие судебные инстанции могут пересмотреть дело не в ее пользу… Что же делать? Сходить к юристу? Не хватает решимости, да и юрист здесь как будто ни к чему. Главный юрист, главный судья для нее и для маленькой Верочки — это Иван Ильич, его душа, его характер, его постоянство. Все это видится Гале в самом привлекательном свете. Судя по многим данным, он ничего не замышляет плохого для нее, Гали. Он очень нежен и внимателен к дочурке, часами гуляет с ней (это при его-то занятости), глаз с нее не сводит. И все же Галя неспокойна, не может уйти от изнуряющей тревоги за свое будущее: Верочка ее и не ее… У ребенка есть отец и нет отца: приходящий отец — не отец. И последний, самый страшный вопрос: кто они — Галя и Иван Ильич — друг другу? Чужие или не чужие?

Шло время. И вот постепенно случилось так, что Галя и Иван Ильич почувствовали взаимную симпатию, стали часто советоваться по разным вопросам быта, ухода за дочуркой, ее воспитания. Галя все чаще задумывалась о своих чувствах к Ивану Ильичу: прекрасный отец, такой человек может быть и для нее отличным другом. Да, да, все клонилось к этому. Иван Ильич тоже тепло и нежно думал о Гале: ее великодушный поступок с подброшенным ей ребенком — лучшая аттестация ее сердцу, нравственности. В конце концов их отношения завершились трезвым и глубоко продуманным объяснением…

Курский горячо поздравил новобрачных (он с повышенным интересом следил за развитием их отношений) и был первым, самым желанным гостем на свадебном торжестве Скородумовых.