Эти слова записал в свою памятную тетрадь Александр Иванович Курский сразу же после рассмотрения последнего, прощального дела в Военном трибунале войск МВД СССР Энского округа (предстояла почетная демобилизация). Полностью эта мысль была выражена так: «Нет большего счастья для нашего брата, когда выносишь оправдательный приговор невиновному, ошибочно привлеченному к уголовной ответственности».

Поводом для такой искренней записи послужило дело Глухова.

В тяжелые для страны дни был арестован и привлечен к уголовной ответственности первый секретарь горкома партии одного из небольших городов среднерусской полосы Митрофан Степанович Глухов. Обвинялся он в тяжком государственном преступлении: «…из-за его преступной нераспорядительности фашисты захватили важные промышленные объекты, что способствовало усилению экономической мощи противника».

Глухов дважды приговаривался военными трибуналами к расстрелу, и дважды Военная коллегия Верховного Суда СССР отменяла приговоры за недостаточностью собранных по делу улик, предлагая более тщательно проверить утверждения Глухова о том, что он настоятельно добивался от военного командования уничтожения промышленных объектов города, требовал этого и устно и письменно. Трудно было отыскать лиц, на которых ссылался Глухов, трудно потому, что обвиняемый точно не знал их фамилий, забыл названия частей.

Курский мог поручить это дело кому-нибудь из членов трибунала, но решил взять на себя председательствование, сделать все, чтобы квалифицированно решить его окончательно.

Трибунал определил: «Дело заслушать в судебном заседании с участием сторон — прокурора и адвоката, без свидетелей, за отсутствием таковых».

В третий раз подсудимый Глухов выслушивает обвинительное заключение, оно повторяется почти слово в слово. Третий раз на вопрос о виновности, он отвечает: «Нет, не виновен». И в третий раз прокурор тянет обвинительную нить в свою сторону, адвокат оправдательную — в свою. Такова логика почти любого процесса. Да и сам Глухов теперь настраивает себя, как никогда раньше, на худший исход: потерял веру в людей и, что таиться, в правосудие. Дважды ему не поверили, почему же теперь… И все же он не сдаст своей позиции, будет защищаться до последнего; адвокат производит хорошее впечатление и твердо поддерживает его.

Где-то во второй половине процесса Курским овладело волнение: очень уж крепкий орешек, и вряд ли удастся его раскусить, не оставив на зубах щербинок, от которых будешь потом страдать. Верно, Глухов покоряет правдивостью своего тона, но какой от этого толк? Нужны не эмоции, а факты, доказательства. Важные промышленные объекты целехонькими попали в руки врага. Докажи же ты, первый секретарь, можно сказать, хозяин города, что был настоящим патриотом, коммунистом, находчивым, смелым и оперативным! Не докажешь — клади голову на плаху… Однако не дают покоя другие мысли: а что, если на деле все было именно так, как утверждает Глухов? Он не предполагал, что все обернется против него наихудшим, трагическим образом и вовремя не позаботился о доказательствах своей невиновности. Тогда загублен будет прекрасный человек. В деле много материалов, которые как раз указывают на хорошие качества Глухова, на его деловитость, требовательность к себе и людям, на его непогрешимую честность, моральную чистоплотность. Поистине ни единого черного пятнышка! И загубить такого человека… сойдешь с ума, всю жизнь будешь страдать… А если оправдаешь негодяя, приспособленца, труса, который продал интересы народа? Разве это лучше? Это тоже явится тяжким просчетом суда и в первую голову его, Курского, как председательствующего.

Создалось положение, которое принято называть безвыходным. Но правосудие безвыходности не признает: соблаговолите найти выход, любой ценой, любыми, разумеется законными, средствами. Суд не имеет права остановиться на полпути, когда подводится окончательный итог делу, он обязан сказать да или нет. Третьего не дано.

Курский машинально перелистывает страницы распухшей папки. В глаза бросается самодельный из серой плотной бумаги пакет. На пакете отчетливо значится: «личные документы Глухова М. С.». И в скобках: «паспорт и трудовая книжка». К делу, к формуле обвинения эти документы ни прямого, ни косвенного отношения не имеют… И тем не менее Курский раскрывает пакет: сработала привычка во все вникать. Ничего тайного, все должно быть доступно и суду, и сторонам, и подсудимому. Взял паспорт, перелистал, задержался на фотографии: умное лицо, выразительные, красивые глаза. Посмотрел на Глухова. Как сдал, похудел, постарел. Такое возможно от длительного нервного напряжения. Подумать даже страшно: ходить столько времени в смертниках, ждать бесславного конца!

И снова судья опускает глаза на пакет из серой плотной бумаги… А это что? Из трудовой книжки выпали какие-то записки, их три. Какое они имеют отношение к личным документам Глухова? Курский читает одну записку, вторую, третью. Все больше напрягается лицо, захватывает дыхание. Один из заседателей наклонился к нему, шепчет:

— Что с вами?!

Но Курский ничего не слышит, никого не видит: содержание записок всецело завладело им. Он глубоко и шумно вздохнул. Еще бы, какая тяжесть свалилась с его плеч!

— Подсудимый Глухов, подойдите ко мне!

Глухов вяло вышел из-за перегородки и подошел к столу. Судья пододвинул к нему раскрытое дело, сказал:

— Взгляните на эти записки!

Подсудимый взглянул и… оцепенел, по лицу поплыли малиновые пятна. Не потерял бы сознание. Курский поспешно подал Глухову стакан воды и объявил пятиминутный перерыв.

Естественно, к этим запискам приковано внимание всех участников процесса, они оказались бесценными для правосудия: спасен человек!

Содержание записок однотипно: взволнованное требование Глухова сделать то, что диктовали тревожные, опасные обстоятельства. Две записки адресованы командующему армией, на одной из них карандашная размашистая резолюция: «Н. Ш. (видимо, начальнику штаба). Исполнить». Вместо подписи какая-то закорючка. И с такой же закорючкой резолюция на второй записке, но эта резолюция похожа на окрик: «Н. Ш. В чем дело?!!» Третья записка на имя военкома города, на ней нет никаких следов «прохождения» по инстанциям.

Сличили почерк с многочисленными собственноручными показаниями Глухова. Сомнений нет, почерк один — подсудимого. И нет сомнений в том, что требования Глухова не выполнены не по его вине.

Если бы записки изъяли у Глухова как сфабрикованные, следователь этот важный обличительный момент заактировал бы и даже отразил бы в обвинительном заключении. Бессмысленно было бы Глухову прятать свои записки в трудовой книжке, которые, кстати сказать, обычно хранятся у кадровиков учреждения.

И все же остается загадкой, как эти записки попали в личные документы Глухова? Бесспорно одно: тут нет ничего злостного ни с чьей стороны. Видимо, на каком-то этапе предварительного расследования следователь — скорее всего из-за суматохи — сунул их в пакет с личными документами обвиняемого. Возможно, он считал, что и при наличии записок с резолюциями Глухов не освобождается от ответственности. Плохо, что следователи менялись, их было четверо, поди теперь разберись! А впоследствии не обнаружили эти записки, очевидно, по простой причине: кому нужны эти самые личные документы Глухова, учитывая грозные тучи над его головой!

Пожалуй, все эти догадки и предположения тоже сейчас суду не нужны, они особой ценности для правосудия не представляют…

Участники процесса (судьи, прокурор, адвокат) и до этого втайне сочувствовали и симпатизировали подсудимому, не сомневаясь в правдивости его показаний. Но судебная логика в данном случае оказалась сильнее логики жизни: тяжелые последствия подпадали под действия законов и практики сурового военного времени. Очень хорошо, что теперь факты, бесспорные доказательства исправили огорчительное и, как казалось, безвыходное положение.

Возобновилось заседание трибунала, шла его заключительная часть — прения сторон и последнее слово подсудимого.

Прокурор: — Считаю своим приятным долгом отказаться от обвинения подсудимого Глухова и прошу вынести ему оправдательный приговор.

Адвокат: — Четкое и гуманное предложение государственного обвинителя я целиком и полностью разделяю.

Курский: — Подсудимый Глухов, сам предоставляется последнее слово. Пожалуйста!

Глухов с трудом встал, молчит. Молчит минуту, другую, видимо говорить мешают спазмы. Его терпеливо ждут. Но подсудимый так и не произнес ни слова, молча опустился на скамью.

Что ж, тут можно пойти на некоторые процессуальные нарушения: исход дела ясен. И трибунал удалился в совещательную комнату для вынесения приговора.

Заключительные слова приговора прозвучали почти торжественно: «Глухова Митрофана Степановича считать по суду оправданным за отсутствием в его действиях состава преступления, немедленно освободить из-под стражи».

Курский: — Подсудимый Глухов, вы свободны!

Глухов что-то пытался сказать, но не мог подняться с места. Курский сказал:

— Возьмите себя в руки, Глухов!.. Комендант, помогите ему встать!

Дело Глухова было единственным, предполагалось, что процесс затянется: стороны будут «рубиться до последнего», да и ему, Курскому, придется основательно «попотеть», употребить немало усилий, чтобы добраться до истины и сделать хорошо зацементированный окончательный вывод, который в конце концов удовлетворит требовательную высшую инстанцию — Военную коллегию Верховного Суда СССР. Но в данный момент можно еще раз с большим удовлетворением отметить: у всех участников процесса на душе было необыкновенно светло и радостно.

Курский, войдя с заседателями в совещательную, тотчас позвонил коменданту.

— Лейтенант Экономов вас слушает, товарищ начальник!

— Трибунал в надлежащем составе определил: по случаю торжества советского правосудия устроить пир… Действуйте, лейтенант!

Пока шло приготовление к пиршеству, заседатели поинтересовались:

— И что же, не прояви вы, товарищ полковник, зоркости, выходит, погиб бы тогда человек понапрасну?..

— Не знаю, не уверен, — раздумчиво сказал Курский. — Нам с вами, прежде чем отрезать, сотни раз пришлось бы и так и этак взвесить обстоятельства. Вы, очевидно, заметили, как волновался прокурор, я-то его отлично знаю, активничал в процессе как бы по привычке. Если хотите знать, я не уверен, что он в конечном итоге в своей речи потребовал бы смертного приговора. Возможно, ограничил бы свое требование сроком. И самое главное в этой сложнейшей ситуации — двукратная отмена приговора за недостаточностью собранных улик… Я подчеркиваю: за недостаточностью! А чем пополнилось дело для нас с вами? Ничем! Улики остались прежними — недостаточными. Следовательно, вывод напрашивался только один: оправдать Глухова за недостаточностью улик. Разумеется, этот наш теперешний вывод: за отсутствием состава преступления — означает полную реабилитацию. Восстановлена прежняя незапятнанная репутация товарища Глухова. Недостаточность же еще не означает полную невиновность. И при всем том, я больше склонен был высказаться за полную реабилитацию… А вы?

Заседатели единодушно признались: будь иная точка зрения у их уважаемого председательствующего, они намеревались с ним серьезно поспорить, не дали бы в обиду Глухова.

— Так, так, следовательно, вы вступили против меня в заговор. Это же кощунство! Неслыханное в этих стенах! Возмутительно! Я буду жаловаться…

И Курский и заседатели шутили.

Вошел в совещательную Экономов с подносом в руках, на котором горел серебром старательно начищенный пузатый чайник, к нему прижалась фаянсовая сахарница, которую обступили три стакана в медных подстаканниках; между стаканами и сахарницей — россыпь заскорузлых коричневых галет.

Лейтенант извиняющимся тоном сказал:

— Чайник что-то упрямился, долго не закипал…

Курский и на сей раз, не изменяя своей манере, заметил:

— Поди, дьявол, полагал, что вы, Экономов, замените его более подходящей посудой и более крепкой заваркой.

— А что, товарищ подполковник, случай стоит того, — в свою очередь пошутил комендант.

— Разумеется, заварка наша — шиповник?

— Так точно! Сербалина. Сушка этого года. Порция двойная. Опять-таки по случаю спасения человека… Я ведь тоже рад… Угощайтесь, товарищи!