Настала пора рассмотрения дела по обвинению генерала Георга фон Дейча, обер-лейтенанта Эриха Кауфмана, лейтенанта Арно Гензеля и других гитлеровцев в злодеяниях и бесчеловечности на советской земле, а также Голубятникова Бориса Борисовича (он же Игорь Андреевич Барский), Боброва Касьяна Николаевича и других предателей — в измене Родине и пособничестве врагу.
Председательствующий состава Военного трибунала округа А. И. Курский: — Подсудимый фон Дейч, вы не признали себя виновным, объясните, почему?
Фон Дейч: — Я не считаю себя субъективно виновным, потому что выполнял определенные приказы и указания своих начальников, как военнослужащий, как генерал, я не мог поступить иначе.
Председательствующий: — Следовательно, вы не отрицаете фактов, перечисленных в формуле вашего обвинения, — правильно я вас понял?
Фон Дейч: — Осмелюсь возразить — не совсем правильно: часть фактов я оспариваю.
Председательствующий: — Например?
Фон Дейч: — Строительство так называемых душегубок.
Председательствующий: — Почему «так называемых» — разве это были не душегубки?
Фон Дейч: — Я не хотел бы дискутировать по данному вопросу, возможно эти слова излишни. Но ведь я сорвал, умышленно сорвал строительство душегубок. Неверно, что я не завершил их строительство из-за отсутствия необходимых специалистов. Таких специалистов у нас в Германии тогда хватало.
Председательствующий: — Тут вы правы. Но мы ваше возражение проверим в ходе судебного следствия.
Фон Дейч: — Благодарю вас.
Председательствующий: — Будут ли еще замечания по формуле обвинения?
Фон Дейч: — Да.
Председательствующий: — Прошу!
Фон Дейч: — Я позволю себе не согласиться, что под моим руководством умерщвлены поджигатели села: меня в Богатом Логу тогда еще не было, хотя я до казни этих несчастных получил назначение на унизительный для меня пост.
Председательствующий: — Хорошо, проверим и это ваше возражение.
Фон Дейч: — Благодарю вас.
Председательствующий: — Факт массового истребления узников лагеря путем умышленного их заражения сыпным тифом имел место?
Фон Дейч: — К сожалению, я был вынужден…
Председательствующий: — «…выполнять указания свыше»?
Фон Дейч: — Так точно! Это был приказ самого фюрера.
Председательствующий: — Адольфа Гитлера?
Фон Дейч: — Так точно! Когда я умышленно затянул строительство душегубок, Гитлер строго предупредил меня, вероятно у него тогда же возникла мысль дать новое указание.
Председательствующий: — Подробности потом, мы вам для этого предоставим полную возможность.
Фон Дейч: — Здесь я хотел бы лишь добавить три-четыре слова.
Председательствующий: — Добавляйте!
Фон Дейч: — Умирать ведь никому не хочется.
Председательствующий: — И об этом разговор впереди…
Фон Дейч: — Гипноз в лагере не применялся. Имела место подготовка, но ее сорвали подпольщики…
Председательствующими: — Этот позорный антигуманный акт приведен в обвинительном заключении для характеристики фашизма, его людоедской политики и практики.
Фон Дейч: — Здесь я ни при чем, не моя инициатива…
Председательствующий: — Рассмотрим и это ваше возражение… У вас все?
Фон Дейч: — Еще одно, последнее заемчание: я не причастен к исчезновению селян, хотя догадывался об этом. Гестапо попросило меня, чтобы мои люди не мешали полицаю Боброву помогать им… В чем помогать — об этом умолчали. Боброва я не стал трогать и расспрашивать в виду ясности его роли.
Председательствующий: — Рассмотрим и это ваше заявление… Подсудимый Кауфман!
Кауфман: — Я буду охотно слушаль и говориль.
Председательствующий: — Вы признали себя виновным частично — в чем именно?
Кауфман: — Много любиль девушка, когда они не хотель.
Председательствующий: — Следовательно, в изнасиловании.
Кауфман: — Закон ваш я плохо изучаль… Понималь.
Председательствующий: — Возможно, вы и меня плохо понимаете? Я еще раз разъясняю вам — мы с каждым немцем, сидящим сейчас на скамье подсудимых, можем вести судоговорение на немецком языке, у нас здесь достаточно квалифицированных переводчиков.
Кауфман: — Я вас великолепно понималь, я отлично научен понималь по-русски, но говориль еще плохо. Прошу все делаль по-русски.
Председательствующий: — Дело, конечно, ваше. Но я хочу обратить ваше внимание еще вот на что: ваш русский язык трудно будет переводить на немецкий. И это как-то ухудшает положение остальных подсудимых. Придется тогда вам давать свои показания и по-русски и по-немецки, а это, сами понимаете, будет тормозить ход всего процесса…
Кауфман: — Я отлично вас понималь, но я категорически буду просиль вашу милость слушаль меня на язык сильной нации — Россия. Я должен ее уважаль и отличиль от Германия за проиграль ею военная кампания…
Председательствующий: — Хорошо, мы обсудим ваше желание, вашу просьбу. Вопрос принципиальный, и он касается всех подсудимых. Суд удаляется на совещание…
Трибунал удалился в совещательную комнату. Через пять минут судьи снова вышли в зал, и Курский объявил коротенькое определение: «…Не знающих русского языка или плохо знающих его выслушать на немецком с последующим переводом на русский».
Председательствующий: — Продолжайте свои показания, подсудимый Кауфман, разумеется на немецком языке!
Кауфман, пожав плечами, подчинился определению суда.
Уточнив показания остальных подсудимых по формуле обвинения, председательствующий предложил сторонам задать всем подсудимым свои вопросы. Защита этих вопросов не имела, все было в этой начальной стадии процесса ясно; прокурор спросил Дейча:
— Вас знакомили с материалами Нюрнбергского процесса?
Фон Дейч: — Так точно!
Прокурор: — Значит, вы знаете, что ваши непосредственные начальники тоже ссылались на приказы своего фюрера, Адольфа Гитлера…
Фон Дейч: — Да, я это знаю.
Прокурор: — Так вот, выходит, виновных-то, кроме Гитлера, и нет. А Гитлера тоже нет… Что же нам делать?
Фон Дейч: — Я отлично понимаю вашу иронию, вы, конечно, по-своему правы.
Прокурор: — А если я по-своему прав, возможно, вы согласитесь, что вам правильно предъявили обвинение в умерщвлении узников?!
Фон Дейч: — Я к своим объяснениям больше добавить ничего не могу. Могу лишь повторить, что у меня иного выхода не было.
Председательствующий: — Подсудимый Ганс Рихтер, вы полностью признали себя виновным на предварительном следствии, повторяете это и здесь. К сожалению, в вашей формуле обвинения не приводится конкретных фактов ваших злодеяний. Потрудитесь кратко перечислить их сейчас!
Рихтер: — Я не могу этого сделать: у меня не было этих, как вы сказали, конкретных злодеяний.
Председательствующий: — Тогда в чем вы признаете себя виновным?
Рихтер: — В том, что я являюсь членом национал-социалистской партии, а партия эта творила зло.
Председательствующий: — А вы лично, как член национал-социалистской партии, что сотворили?
Рихтер: — Вы, видимо, знаете, что национал-социалисты в нашей армии самостоятельной роли не играли, формально все подчинено командирам. Генерал фон Дейч не был членом нашей партии, но его приказы обсуждению не подлежали, исполнялись неукоснительно.
Председательствующий: — Таким образом, вашу позицию можно сформулировать так: вы признаете себя виновным не в конкретных преступных действиях…
Рихтер: — Повторяю: их у меня не было, иначе я перечислил бы…
Председательствующий: — Это я понял. Вы хотите разделить ответственность за свою партию, которая в целом, всей своей деятельностью причинила народам мира огромное зло. Не так ли?
Рихтер: — Вы правильно поняли меня и точно сформулировали мою позицию.
Председательствующий: — А вы не думали, что за одну лишь принадлежность к той или другой партии, без конкретных преступлении, судить нельзя? Хотя у вас, в ваших судах иначе… Потом мы более тщательно рассмотрим и ваши действия на советской земле, и ваши взгляды на эти свои действия.
Во время объяснений Рихтера подавляющее большинство подсудимых-немцев напряженно слушали его. Кауфман, как никто другой, метал на него злобные взгляды; Дейч же смотрел на своего любимца снисходительно, добродушно ворчал: «Сущий ребенок!»
Прокурор: — Разрешите, пожалуйста!
Председательствующий: — Прошу!
Прокурор: — У меня имеется ходатайство.
Председательствующий: — Мы вас слушаем.
Прокурор: — В связи с настойчивым отрицанием своей вины фон Дейчем, я прошу приобщить к материалам дела вот этот дневник подсудимого Ганса Рихтера. — И прокурор передал тетрадь трибуналу.
Председательствующий: — Кто из подсудимых желает высказаться по поводу ходатайства государственного обвинителя о приобщении к делу тетради подсудимого Рихтера?
Фон Дейч: — Позвольте мне!
Председательствующий: — Прошу!
Фон Дейч: — Прежде чем высказаться по существу ходатайства, позвольте мне задать предварительно всего лишь один вопрос Рихтеру.
Председательствующий: — Задайте!
Фон Дейч: — Скажите, Ганс, это действительно ваша тетрадь?
Председательствующий: — Подсудимый Рихтер, может быть, вы желаете осмотреть свою тетрадь?
Рихтер: — Я отлично вижу отсюда, что это она… моя тетрадь…
Фон Дейч: — В таком случае я попрошу дать нам возможность ознакомиться с нею, иначе нельзя правильно оценить ходатайство прокурора.
Председательствующий: — Других просьб не будет?
Подсудимые хором присоединились к просьбе Дейча. Она была удовлетворена. Председательствующий объявил перерыв до следующего дня.
Когда возобновили судебное заседание, в ответ на просьбу председательствующего высказаться по ходатайству прокурора Дейч попросил слова.
Фон Дейч: — Я имею вопросы к Гансу Рихтеру… Можно?
Председательствующий: — Вы их можете задать при допросе подсудимого Рихтера. Сейчас нас интересует процессуальная сторона: вы не возражаете или возражаете против приобщения данного документа к делу?
Фон Дейч: — Это же не документ, а лишь…
Председательствующий: — Я разъяснил вам, подсудимый фон Дейч, что вам будет в свое время дана полная возможность оценить эту тетрадь; окончательная же оценка и тетради, и ваших показаний, и всего того, что будет происходить здесь, на суде, принадлежит только суду.
Фон Дейч: — В таком случае я не возражаю против приобщения тетради к делу.
Остальные подсудимые присоединились к своему бывшему грозному начальнику.
Из пространных, большей частью туманных показаний Дейча, в которых на разные лады перепевалась мысль о дисциплине, об участи военных в германской армии, о невероятных строгостях фюрера, выделим всего лишь несколько диалогов между подсудимым Дейчем и прокурором:
Прокурор: — Подсудимый фон Дейч, вы здесь чрезвычайно долго и, кажется, утомительно даже для самого себя говорили о незыблемой обязанности выполнения всех приказов своего начальства, особенно Гитлера. Я хочу еще раз спросить: неужели это касается всех без исключения приказов?
Фон Дейч: — Я не видел исключения.
Прокурор: — А если бы увидели?
Фон Дейч: — Это ничего не изменило бы.
Прокурор: — О строительстве душегубок тоже был приказ?
Фон Дейч: — Так точно.
Прокурор: — Чей?
Фон Дейч: — Фюрера… Адольфа Гитлера.
Прокурор: — И вы его не выполнили, сорвали?
Фон Дейч: — Да, так получилось… Этот приказ был очень неразумным, негуманным…
Прокурор: — Кстати, дайте тогда оценку своему «филиалу смерти» — вы считаете этот акт гуманным?
Фон Дейч: — Я понимаю вашу атаку моей позиции. И мне тяжело отвечать на это. Но я постараюсь… В нашем лагере несчастные были обречены, только их смерть замедлялась…
Прокурор: — Но в люки сбрасывали и колхозников, которым хотя жилось при вашем покровительстве тяжко, но о смерти они не думали, она им пока не грозила.
Фон Дейч: — Я еще раз могу повторить: это делало гестапо, без меня…
Прокурор: — Филиал-то ваш, «изобретение» ваше, кстати Бобров тоже ваш, да и «селян» вы считали своими… Позвольте, товарищ председательствующий, огласить соответствующую запись в дневнике подсудимого Рихтера?
Председательствующий: — Огласите!
Прокурор: — «…для примера возьму самое последнее событие — исчезновение местных селян. Мы наивно пожимаем плечами: ничего, мол, не знаем, видимо это происки бандитов-партизан. А в действительности? Лейтенант гестапо П. А. как-то раскрыл мне тайну: к трагедии причастны и пате, и Барский. Пожалуй, им принадлежит первая роль…» Позвольте задать вопрос Рихтеру!
Председательствующий: — Задавайте!
Прокурор: — Подсудимый Рихтер, вы подтверждаете эту свою запись?
Рихтер: — Да, это писал я. Правду писал…
Прокурор: — Подсудимый фон Дейч, что вы теперь скажете?
Фон Дейч, багровея от напряжения, обратился к председательствующему: — Позвольте мне, ваша милость, больше не разъяснять этот вопрос!
Председательствующий: — Это ваше право. У прокурора будут еще вопросы?
Прокурор: — Да, будут… Скажите, подсудимый фон Дейч, чем был вызван ваш особый интерес к КМА? Надеюсь, вам не надо расшифровывать…
Фон Дейч: — Нет, нет, я имею хорошее представление об этом… У меня этот интерес вызвал мой хороший знакомый, сын моего друга из Англии, с которым у меня некогда был общий бизнес в одной из скандинавских стран. Мне хотелось иметь научный, хорошо обоснованный доступ к тайне, разгадать ее.
Прокурор: — В интересах науки, бескорыстно, или?..
Фон Дейч: — Я вас понимаю, и очень… Не буду вводить вас в заблуждение. Мы принадлежим к другому миру, и у нас важно, кто кого…
Прокурор: — Вы оборвали мысль: что значит «кто кого»?
Фон Дейч. — Да, да… Я не могу поймать подходящее слово.
Прокурор: — Позвольте вам помочь… У нас простые люди говорят в таких случаях: кто кого обманет…
Фон Дейч: — Но я не хотел бы говорить так… У нас это называется конкуренцией, частной инициативой. Наметилась богатая земля, ее ценные залежи. Кто скорее захватит эту землю, тот и счастлив.
Прокурор: — Но ведь земля-то не ваша?
Фон Дейч: — Мы действовали бы на правах завоевателей…
Прокурор: — У нас такие права называют грабежом, разбоем.
Фон Дейч: — Как вам угодно.
Прокурор: — И в связи с этим еще один вопрос: на что вы рассчитывали, командируя старшину Петрова в Курск?
Фон Дейч: — Мне несколько неудобно сейчас говорить эту правду.
Прокурор: — Постарайтесь преодолеть это неудобство, если, конечно, можете.
Фон Дейч: — Пожалуй… Мне как-то виделся удивительный сон, пришла покойная жена и сказала: «У тебя есть славный русский. Он в большой дружбе с богом, потому и может принести тебе счастье. Пошли его в русский город и попроси достать бумаги, которые помогут тебе и твоему другу разгадать тайну земли, на которой вы сейчас находитесь». Вот и все.
Прокурор: — И вы уверовали в этот сон?
Фон Дейч: — Я посчитал его вещим. Я не мог поступить иначе: голос покойной жены, ее воля святы для меня.
Прокурор: — Но это же мистика?!
Фон Дейч: — Пусть, но это моя мистика, моя душа, мое воззрение.
Прокурор: — Вы же культурный человек!
Фон Дейч: — Настоящие гиганты интеллекта не чужды были религии и, как вы говорите, мистики, а я что… Если не ошибаюсь, близкий вашей идеологии Дарвин…
Председательствующий: — Думаю, у нас здесь не философский клуб… Прошу, товарищ прокурор, впредь строго придерживаться норм уголовного процесса. У вас будут еще вопросы?
Прокурор: — Вопросы исчерпаны, потому-то, между прочим, я и позволил себе отступление… Прошу прощения!
Допрашивается очередной подсудимый Ганс Рихтер, который на этот раз говорил много, сбивчиво. Ему о себе, о своих конкретных злодеяниях сказать было нечего: в свое время он умышленно от них уклонялся, и при некотором покровительстве Дейча это ему удавалось без особого труда. Характерно, что в числе подсудимых было еще четыре человека, из них двое состояли, как и Рихтер, в национал-социалистской партии, они тоже не совершили никаких конкретных злодеяний, а им никто не покровительствовал, эти четверо несли патрульную службу. Многочисленные свидетели удостоверили, что, в отличие от других, эти немцы вели себя по-человечески, когда позволяла обстановка. Среди них на процессе лучше других выглядел Рихтер, его показания проникнуты были честностью и откровенностью; и все же он полагал, что его правильно посадили на скамью подсудимых. Все его показания выслушивались внимательно и трибуналом, и сторонами. Сначала ему никто из них не задал ни одного вопроса, видимо по тактическим соображениям, — пусть первым задаст свои вопросы Рихтеру его бывший патрон и покровитель: он давно рвется в бой, проявляет, несмотря на свою стальную выдержку, удивительное нетерпение.
Фон Дейч: — Я тщательно и с большим волнением изучил, Ганс, ваши записи. Скажите, что это — ребячество или истинные взгляды?
Рихтер: — Думаю, что мой возраст, мое положение и вся обстановка того времени исключали с моей стороны ребячество, под которым вы, конечно, подразумеваете легкомыслие.
Фон Дейч: — Следовательно, в дневнике содержатся ваши истинные убеждения?
Рихтер: — В основном, да, мои.
Фон Дейч: — Что означает «в основном»?
Рихтер: — Там изложены и другие взгляды, убеждения, деяния.
Фон Дейч: — Понятно… Скажите, вы и сейчас держитесь взглядов и понятий, изложенных в вашем дневнике, или там что-нибудь устарело?
Рихтер: — Об этом не думал, но, видимо, в своем скептицизме, в своем порицании политики и практики верхов я был бы сейчас еще более резок и категоричен.
Фон Дейч: — Скажите, этот последний ответ никак не зависит от вашего теперешнего положения подсудимого?
Председательствующий: — Я снимаю этот вопрос, как неуместный. У вас будут еще вопросы, подсудимый фон Дейч?
Фон Дейч: — Так точно! Каким образом ваш дневник очутился в руках прокурора?
Рихтер: — Я бы сам хотел задать этот вопрос, но не знаю, кому его задать.
Фон Дейч: — Может быть, вы сами передали дневник кому-либо?
Рихтер: — Вы, очевидно, имеете в виду Петрова или кого-нибудь еще из подпольщиков?
Фон Дейч: — Допустим. Припоминаю: к Петрову у вас было хорошее отношение.
Рихтер: — И я припоминаю: у вас тоже. Но мы с вами не подозревали о действительной его роли. Во всяком случае, он, наверное, не знал о моем дневнике — это была большая моя тайма, которую я прятал даже от вас.
Фон Дейч: — Следовательно, дневник у вас похищен? Тогда кем и когда?
Рихтер: — Его могли похитить во время моей болезни. Я его хранил в своем домашнем сейфе.
Фон Дейч: — Почему вы сразу после обнаружения пропажи дневника не дали мне сигнал?
Рихтер: — Я ждал его сам от вас, из других источников. Шло время, никто не давал сигнала, и я, разумеется, молчал и даже несколько поуспокоился.
Фон Дейч: — Но вы теперь понимаете, какую допустили оплошность?
Рихтер: — Не сердитесь на меня, пожалуйста, но я этого не считаю, — возможно, история с моим дневником, с его внезапным исчезновением полезна для установления истины…
Фон Дейч: — Вот даже как! Не буду скрывать, я начинаю подозревать, что мои бывший сотрудник исполнял что-то и другое.
Председательствующий: — Что вы имеете в виду?
Фон Дейч: — Если позволите, я буду предполагать!
Председательствующий: — Только не особенно пространно…
Фон Дейч: — Я не буду вас утомлять… Позвольте мне сначала задать вопрос Рихтеру.
Председательствующий: — Задайте.
Фон Дейч: — Скажите, Рихтер, не были ли вы как-то связаны с теми или иными нашими противниками?
Рихтер: — Вы хотите уличить меня в предательстве и вероломстве, хотите сказать, что я сотрудничал с нашими врагами в их пользу и во вред нашему государству — не так ли?!
Фон Дейч: — Я поставил вопрос, прошу отвечать на него.
Рихтер: — Хорошо, но я позволю себе дать тогда свой ответ в столь же неопределенной форме, как и ваш вопрос: моя близость к нашим противникам была куда более далекой, чем ваша…
Фон Дейч: — Что вы этим хотите сказать?
Рихтер: — Вы вынуждаете меня напомнить о ваших взаимоотношениях с Макдональдом Бруком, который представлял союзников русских. Вы даже рассчитывали иметь с ним большой бизнес…
Фон Дейч: — Вы сейчас проявляете двойную непочтительность: ко мне и покойному Бруку, погибшему в схватке с партизанами.
Реплика прокурора: — Адольф Гитлер и его кровавые соратники тоже теперь покойники.
Председательствующий: — Погодите, товарищ прокурор! У вас, подсудимый фон Дейч, еще есть вопросы к Рихтеру?
Фон Дейч: — Больше вопросов к нему не имею… Хотя, позвольте… Скажите, Рихтер, зачем вы лицемерили, зачем заверяли меня словом и делом в своей преданности и даже любви ко мне?
Рихтер: — Я был всегда искренен с вами… я любил вас как человека, и люблю сейчас. Знайте это!
Фон Дейч: — Бог мой, что вы говорите?! Это же ложь! Зачем вы это делаете?! Разве о любимом человеке так пишут?!
Рихтер: — Жаль, что вам не понять этого! Я так писал о вас, потому что любил… и считал, что ваша роль в лагере крайне унизительна, что вы сами тяготились ею, но бессильны были что-либо тут поправить… Я мог бы еще многое сказать, но, пожалуйста, не вынуждайте меня к этому, наше с вами положение и без того тяжкое.
Ганс Рихтер произнес эти слова, казалось бы, с несвойственным ему темпераментом. Взволновался и старый генерал, он, видимо, понял сейчас своего любимца, снова уверовал в его любовь к себе. Заволновались и все остальные немцы-подсудимые, за исключением, пожалуй, Кауфмана и Гензеля: подумаешь, чем утешается сентиментальная рухлядь!
Прокурор: — Позвольте, товарищ председательствующий, задать вопросы подсудимому Рихтеру?
Председательствующий: — Прошу!
Прокурор: — Постарайтесь, подсудимый Рихтер, откровенно ответить вот на что. Не было ли у вас таких острых вопросов, которые не нашли отражения в вашем дневнике?
Рихтер: — Конечно, были.
Прокурор: — Я тоже так думаю, их не могло не быть. Скажите, лично у вас была возможность покинуть Богатый Лог?
Рихтер: — Вы хотите сказать — дезертировать?
Прокурор: — Вы правильно меня поняли.
Рихтер: — Эта возможность была у каждого из нас: партизаны были недалеко, мы отлично это знали. Знали и другое: если бы мы пошли на это сознательно и, конечно, своевременно, нам не угрожала бы большая опасность. Во всяком случае, я это хорошо понимал.
Прокурор: — Трезвая оценка положения. Думаю, и с генералом в таком случае ничего страшного не произошло бы… Как вы считаете, Рихтер?
Рихтер: — Видимо, всех нас страшило быть заподозренными в предательстве своей родины…
Прокурор: — Тогда я поставлю этот вопрос иначе: Макдональд Брук нашел у генерала приятное убежище; мог бы генерал найти такое же убежище у Брука на его родине?
Рихтер был поражен этим вопросом: как прокурор мог подобраться к тайне, о которой он как раз и не хотел говорить суду?! Действительно, между Рихтером и его патроном, по инициативе первого, не раз шли горячие разговоры на эту тему. Именно он, Ганс, разработал даже план бегства Брука на родину (возможно, этот план был нереальным, слишком рискованным). Можно было воспользоваться самолетом. Рихтер, как любитель, великолепно в свое время освоил самолетовождение, самолеты в лагерь прилетали часто, ничего не стоило отвлечь на час-другой команду и махнуть втроем — генерал, Брук и он, Рихтер, — в неизвестном направлении… Рихтер не захотел внимательно читать многотомное дело и, видимо, пропустил чьи-либо показания по этому острому вопросу; не исключено, что эту тайну ненароком выболтал и сам генерал… Положение для Рихтера создалось невероятно тяжелое: быть уличенным во лжи — это же нож острый к горлу! И он пошел в своей откровенности дальше, рассказав о своих сокровенных планах. Генерал был ошеломлен. Все же он решил выпутаться:
Фон Дейч: — Я могу задавать вопросы подсудимому Рихтеру в связи с этой его ужасной неправдой?
Председательствующий: — Правда это или неправда — оценит суд. Но вопросы задать Рихтеру вы можете. Прошу!
Фон Дейч: — В своем дневнике вы пространно писали о многом таком, что, казалось бы, не совсем затрагивало вас, ваши чувства. Тогда невольно напрашивается вопрос: почему же вы, Рихтер, не отметили в своем дневнике этого нашего разговора?
Рихтер: — Выходит все-таки, по-вашему, что я лгу, хочу оклеветать вас?
Фон Дейч: — Да, я именно это и хочу сказать.
Рихтер: — Спасаясь от возмездия — не так ли?
Фон Дейч: — Возможно, после этих дерзких слов вы снова повторите свои заверения в любви ко мне?
Рихтер: — Я не хотел бы с вами пререкаться, но замечу: любимые родители нередко вынуждают своих детей говорить им горькую правду… Я не фиксировал этого нашего рискованного разговора потому, что он был рискованным, от него веяло… Конечно, вы сами понимаете, что могло бы быть, если бы наш с вами разговор стал достоянием других… Позвольте уж сказать вам тогда и еще кое-что: вы ведь порой склонялись к бегству, но вас в самый решительный момент оставляло мужество.
Фон Дейч потускнел и обмяк.
Председательствующий: — Какие еще вопросы, подсудимый фон Дейч, вы хотели бы выяснить?
Фон Дейч промолчал. Видимо, сейчас он уже не в силах был лицемерно уличать Ганса Рихтера.
Председательствующий: — Тогда садитесь!
Прокурор: — Позвольте, товарищ председательствующий!
Председательствующий: — Прошу!
Прокурор: — Я хотел бы огласить — а вас, товарищи судьи, меня проверить — несколько строк из дневника подсудимого Рихтера, они на странице двадцать шестой.
Председательствующий: — Огласите!
Прокурор: — В свое время Рихтер записал в свой дневник следующие характерные слова: «Я ведь теперь как никогда убежден, что нам с пате надо что-то предпринимать…» Дальше он пишет: «Сознательно обрываю мысль… Ее я держу под секретом, как никакую иную мысль. Никаких следов. Если судьба вынудит меня, нас (имею в виду опять-таки только пате), я поведу об этом речь устно, без свидетелей, с глазу на глаз, поведу ее с человеком, с которым моя судьба переплелась на веки вечные, поведу смело, напористо…» Скажите, подсудимый Рихтер, что это означает?
Рихтер: — То, о чем только что шла речь. Я запамятовал это. У нас такие беседы были, и неоднократно.
Председательствующий: — Подсудимый фон Дейч, вы желаете что-нибудь сказать?
Дейч вяло встал, еле-еле отрицательно качнул головой и сел.
Очень сильное впечатление произвели показания свидетелей.
Мария Горшкова, бывшая узница «лагеря смерти» под городом Жлобин, нарисовала суду жуткую картину: их, узников, понуждали собирать тифозных вшей; цель им тогда была неизвестна, теперь она знает все…
Прокурор: — Скажите, фон Дейч, вы получали в лагере этих зараженных паразитов и что вы с ними делали?
Фон Дейч: — Получали. А что с ними делали, об этом лучше знают Кауфман и Гензель — эта операция с начала до конца лежала на них.
Прокурор: — Скажите тогда вы, Кауфман!
Кауфман: — Я действовал и здесь и во всем остальном точно по приказу генерала фон Дейча. Зараженные тифом паразиты разбрасывались во всех корпусах тайно от жителей лагеря. Все тифозные больные умирали и потом сжигались в крематориях.
Прокурор: — Кому-нибудь из больных оказывалась медпомощь?
Кауфман: — Пожалуй, нет, никому.
Прокурор: — А если кто-либо из них обращался за помощью?
Кауфман: — Этих случаев тоже не помню. Такой практики не было, и она генералом не поощрялась бы.
Прокурор: — Вы, Гензель, желаете что-нибудь добавить в этом эпизоде к показаниям своего друга и начальника?
Гензель: — Я полностью подтверждаю его показания.
Прокурор: — Но вы тоже подбрасывали тифозных вшей здоровым людям?
Гензель: — Могу повторить: подбрасывал, но по приказу генерала или Кауфмана.
Прокурор: — Приказы письменные и на каждый случай?
Гензель: — Приказы подразумевались в порядке субординации.
Председательствующий: — Признаете ли вы, Кауфман, себя виновным в злодеяниях на советской земле?
Кауфман: — Нет, этого признать не могу при всем уважении к суду, к вашему почтенному присутствию.
Председательствующий: — Может быть, вы обойдетесь без лести в адрес суда? Кстати, это мое пожелание относится ко всем подсудимым… Скажите, подсудимый Кауфман, о конкретных фактах ваших злодеяний — правильно они отражены в обвинительном заключении?
Кауфман: — И да и нет, мне трудно точно ответить на ваш вопрос, например о заразных вшах. Это было, но я выполнял приказ генерала фон Дейча, моего непосредственного начальника. И потом, следователь в записях допускал вольности. Разумеется, я протестовал, но мне рекомендовано было свой протест повторить в суде, что я и делаю.
Председательствующий: — Хорошо, будем проверять факты в ходе судебного следствия. Садитесь!.. Подсудимый Гензель! Вы частично признали себя виновным. В чем именно?
Гензель: — В совершении близости с некоторыми советскими девушками против их желания.
Председательствующий: — Очень мягкая формулировка. А не точнее ли сказать — в изнасиловании?
Гензель: — Можно и так сказать, как угодно вашей милости.
Председательствующий: — Так угодно закону… Следовательно, вы отрицаете предварительный сговор с Кауфманом, то есть групповое изнасилование?
Гензель: — Так точно. Признаю в этой части индивидуальное преступление.
Председательствующий: — А в остальном признаете себя виновным?
Гензель: — Ни в коем случае, во всем остальном я выполнял указания прежде всего своего непосредственного начальника Кауфмана и нередко генерала фон Дейча. Не выполнять этого нельзя было…
Свидетельница Анна Третьякова показала: ее доставили в лагерь Дейча больную сыпняком с большой партией узников, тоже тифозных. Они догадались, как хотят их использовать, но, понятно, бессильны были предотвратить зло. Свидетельница хорошо помнит Кауфмана и Гензеля, узники их звали «шакалами». Малейший протест здоровых узников против помещения к ним тифозных вызывал гнев «шакалов» и наказание плетьми и палками. Ту же картину дорисовали и другие свидетели — бывшие узники, которых спасли партизаны, — Широкова, Зайцева, Болейко и Матушкина: каждое утро из бараков вытаскивали трупы и где-то сжигали. Вшей было столько, что с ними уже не было никаких сил бороться.
Прокурор: — Скажите, фон Дейч, правильно говорят эти свидетели?
Фон Дейч: — Да, они говорят правду в той части, что их больными доставили в наш лагерь. Не мог же я не принять их — это было бы по крайней мере негуманно.
Прокурор: — И вы снова отваживаетесь говорить о гуманности, но пусть это останется на вашей совести! Почему все же больных размещали среди здоровых?
Фон Дейч: — Этим опять-таки ведали Кауфман и Гензель.
Прокурор: — Но вы-то знали, что делают с прибывающими к вам тифозными больными? И заодно скажите, вы заявили протест против направления к вам в таком количестве опасно больных?
Фон Дейч: — Меня отвлекли тогда какие-то другие серьезные вопросы, и тут я положился во всем на своих прямых помощников.
Прокурор: — Кауфмана и Гензеля?
Фон Дейч: — Да, больше всего на них.
Прокурор: — Что вы скажете, Кауфман?
Кауфман: — Я всегда относился с большим уважением и почтением к генералу. Как же иначе? Однако сейчас скажу неприятную для него правду. Начальник спасается недозволенными методами и даже заведомой неправдой: он не только обо всем знал, не только не протестовал, но в отношении этого тяжкого мероприятия дал нам соответствующие указания.
Прокурор: — Ясно. Вы, Гензель, что скажете по данному вопросу?
Гензель: — Я полностью разделяю неудовольствие Кауфмана. Действительно, непристойно почтенному генералу опускаться до заведомой лжи…
Председательствующий прекращает перепалку — объявляет перерыв до десяти часов следующего дня.
Роль Барского (Голубятникова) в процессе особая, наиболее грязная и изощренная. Его поведение, весь его нравственный облик обязывали суд уделить ему больше внимания, чем остальным предателям.
Еще на предварительном следствии, в присутствии прокурора, он клятвенно заверил, что будет говорить только правду. На суде он почел «святым долгом» начать этими словами свои показания. Однако ни следователь, ни прокурор, ни состав суда не увидели и не почувствовали, что матерый предатель раскаялся или хотя бы был близок к этому.
Прокурор: — Подсудимый Барский, внесите все же ясность в свое довоенное прошлое.
Барский: — Я не понимаю, чего хочет от меня гражданин прокурор.
Прокурор: — Я же сказал — ясности, могу добавить: и честности.
Барский вяло поднимает плечи, недоуменно смотрит на судей, на своего адвоката, словно ищет у них сочувствия, поддержки: «Остановите, бога ради, этого беспощадного прокурора!» Но прокурора никто не останавливает. Больше того, председательствующий рекомендует подсудимому ответить на вопрос прокурора.
Барский: — В таком случае прошу, гражданин прокурор, поставить мне конкретные вопросы.
Прокурор: — Можно. Сколько раз вы были женаты?
Барский: — Могу разочаровать вас, гражданин прокурор: всего лишь один-единственный раз.
Прокурор: — Вам, подсудимый, следовало бы сейчас воздержаться от иронии!
Барский: — А вам, как прокурору, следовало бы помнить, что пока я не осужден…
Прокурор: — Хотите преподать мне урок… Вы были бы правы, если бы вам удалось скрыть прежнюю судимость, она у вас тяжкая, с неотбытым длительным сроком заключения… И по существу: не один раз вы были женаты…
Барский: — Юридически один, я настаиваю…
Прокурор: — Поправка существенная — юридически. А фактически?
Барский: — Перефразируя известную мудрость, кто не грешен — плюнь мне в лицо.
Прокурор: — Вы уже острите!
Барский: — Вы можете многое отнять у меня, но не право выражать свои мысли и чувства так, как я хочу.
Председательствующий: — При непременном условии не нарушать норм процесса… Задавайте, товарищ прокурор, вопросы!
Прокурор: — Скажите, Барский, верно ли, что до войны в разное время у вас было семь фактических браков?
Барский: — Какое это имеет отношение к предъявленному мне обвинению в измене?
Прокурор: — Рано поставили точку, следует добавить — «Родине». В измене своей Родине — так будет вернее, точнее…
Барский: — Разумеется, я не имею в виду измену моей жене, но, повторяю, моя личная жизнь и тем более интимная…
Председательствующий: — Послушайте, Барский, я рекомендовал бы вам вести себя все же иначе! Вы отлично понимаете, не первый раз на скамье подсудимых, — если председательствующий не устраняет вопроса, на него надо ответить…
Барский: — Позвольте!
Председательствующий: — Отвечайте на вопрос!
Барский: — Слушаюсь… Тогда я просил бы прокурора уточнить, что он хочет от меня?
Прокурор: — Могу. Допустим, у вас было только семь браков, семь заверений в любви. И пламенные заверения в своей пылкой и чистой любви к подпольщице Ваниной. Мне не совсем понятна ваша позиция. Объясните?
Барский: — На предварительном следствии и здесь, в суде, я ничего об этом не говорил…
Прокурор: — Вот это-то и непонятно… Но когда-то вы говорили? Или Ванина лжесвидетельствует?
Барский: — Я отказываюсь отвечать на этот вопрос. Он интимный и касается лишь моего сердца.
Прокурор: — Пышно! А жаль, что вы и тут уходите от правды. Интересно же знать, были ли у вас настоящие чувства, или вы на игру Ваниной отвечали такой же игрой?
Барский: — Мое положение сейчас таково, что любая правда, если она в мою пользу, будет восприниматься как наглая и циничная ложь. Поэтому я не хочу ставить себя в нелепое и смешное положение.
Прокурор: — Что ж, опять-таки процессуальный закон на вашей стороне: вы подсудимый… Тогда скажите вот о чем. Почему вы в свое время не возбудили ходатайства как осужденный — пойти на фронт, чтобы своей кровью смыть…
Барский: — Я считал, что с моим большим сроком мне не пойдут навстречу. И потом…
Прокурор: — Что потом?
Барский: — Я был обижен, считал, что меня осудили неправильно и сурово.
Прокурор: — Неправильно или сурово?
Барский: — И то и другое. Я ведь не юрист.
Прокурор: — Почему вы тогда у немцев оказались юристом? Это же самозванство.
Барский: — Не совсем: за два года заключения, при желании и способностях, можно усвоить и законы, и практику шести лет юридического института.
Прокурор: — В институте пятигодичный курс.
Барский: — Вот видите, выходит, я кончил институт с перевыполнением…
Прокурор: — И веселое же у вас сегодня настроение!
Барский: — Такова уж у меня натура. Менять, кажется, ее не к чему…
Прокурор: — Не рассчитывайте на опровержение… Еще вопрос. Вы знали что-либо о патриотической деятельности Петрова и его группы?
Барский: — Ничего конкретного, но догадывался, потому-то и помогал им в меру своих сил и возможностей.
Прокурор: — А не лучше ли и здесь сказать: «заигрывали»? На всякий случай. Не были уверены в прочности гитлеризма. Двурушничали.
Барский: — Чтобы не раздражать вас, гражданин прокурор, я могу…
Прокурор: — Только без одолжений! Быть щедрым в вашем положении недопустимая роскошь. Говорите правду — и только, большего от вас не требуется…
Барский: — Если прокурор считает, что до сих пор в моих показаниях была сплошная ложь, я умолкаю. В дальнейшем на любые вопросы ревностного прокурора отвечать не буду — воспользуюсь процессуальным законом, который так любезно разъяснили мне.
Председательствующий (секретарю): — Занесите в протокол следующие слова подсудимого Барского: «…в дальнейшем на любые вопросы ревностного прокурора отвечать не буду…» (Барскому) Предупреждаю вас, подсудимый, что впредь ваши выпады в адрес прокурора трибунал будет рассматривать как грубое нарушение хода процесса со всеми вытекающими отсюда последствиями: при повторении вы можете быть удалены, и процесс продолжим при вашем отсутствии. Ясно?
Барский: — Извините, пожалуйста, погорячился…
Прокурор: — Разрешите, товарищ председательствующий!
Председательствующий: — Пожалуйста!
Прокурор: — Вы, подсудимый Барский, множество раз как бы с гордостью подчеркивали, что вра-ща-лись в мире книг и их творцов-литераторов. Что это вам дало?
Барский: — Многое и ничего. Если говорить откровенно, некоторым писателям я мог бы кое-что дать, научить их уму-разуму, но тут было непреодолимое: их упрямство, точнее фанатизм, и ложное представление о будущем. И потом, у некоторых из них личные качества… имею в виду моральную сторону… за строчку похвалы жену продадут, за избранное — мать, а за полное собрание — черту душу…
Прокурор: — Скажите, Барский, есть ли на свете хоть одна корпорация, которую бы вы не очернили?
Барский: — Есть — ваша, юристы.
Прокурор: — Да-а-а, сложный вы, Барский, человек, сложный…
Барский: — Всякий человек сложен по-своему. И вы, гражданин прокурор, к сожалению, не амеба…
Председательствующий: — Подсудимый!
Барский: — Извините!
Председательствующий: — Что с вами сегодня?!
Барский: — Надеюсь, вы лучше меня понимаете: сегодня или никогда. И я, гражданин председательствующий, не считая вас жестоким человеком, не рассчитываю и на ваше опровержение этих моих грустных слов, этого моего рокового вывода…
Председательствующий: — У вас, товарищ прокурор, есть еще вопросы?
Прокурор: — Всего один. Скажите, подсудимый Барский, теперь-то хоть вы подвели итог своей жизни, сделали из нее какой-нибудь вывод?
Барский: — Я понимаю, вам это нужно для речи, когда вы будете касаться моей персоны… Да, сделал, и я хотел его доложить в последнем слове. Но, пожалуй, лучше сейчас… Разумней поступила бы судьба, если бы таким, как я, укорачивала жизнь естественным образом, сводила бы ее к минимальным срокам… Я искренне говорю вам, граждане судьи, эти горчайшие для меня слова: меньше было бы копоти на небе, да и прокурорам меньше было бы работы… И если угодно, я попрошу секретаря почтенного судебного присутствия по возможности буквально занести в протокол следующие мои слова в назидание возможным моим последователям: не дай бог никому из них повторить мою судьбу…
«…Плохо, что Дейч так и не осознал своей тяжкой вины перед нашим народом. Хорошо, что ему не удалось уйти от своей вины, спрятать ее в ворохе цветистых фраз о долге, о дисциплине, о безвыходном положении. От правды редко кому удается уйти, да еще от правды, обагренной кровью невинных жертв, убежденных антифашистов, не исключая патриотов, лучших сынов самой Германии. Взбесившиеся гитлеровские людоеды не щадили никого, кто мешал осуществлению их диких, варварских планов. Дейч, верно, не был горячим поклонником Адольфа Гитлера и, бывало, даже порицал его как политика и военного деятеля. Но это не мешало Дейчу быть преданным гитлеризму человеком, истребить тысячи и тысячи невинных людей, убить их жесточайшим образом… В дополнение к судебному следствию подсудимый Дейч просил пощадить его, сохранить ему жизнь, если это позволит наш закон и ваша, товарищи судьи, совесть. Нет, не позволят этого ни наш закон, ни наша совесть, не позволят и загубленные вами, генерал фон Дейч, жизни, миллионы жертв, их кровь, их страдания… Нам долго-долго не приглушить своей сердечной боли: наши люди никогда не забудут того, что пережили в эти грозные годы. Мы привьем своим детям и внукам, многим и многим поколениям ненависть к грязной войне, к черному злу — фашизму, в какие бы он одежды ни рядился, откуда бы он ни исходил, из каких бы щелей ни выползал, — не забыть этого никогда, мы не имеем на это права; нам не позволят забыть это история и пепел патриотов, сожженных фашистами в многочисленных крематориях. Я напомню вам, товарищи судьи, замечательные слова одного из героев бельгийского классика Шарля де Костера, который на свои лад произнесла здесь свидетельница Ландышева: пепел народа стучит в наши сердца, и он будет стучать вечно. И пусть стучит, пусть зовет нас к бдительности и законному отмщению за кровавые злодеяния, свершенные на нашей советской земле, над нашими людьми… Как государственный обвинитель, как прокурор, как советский человек я требую определить Дейчу высшую меру наказания — смертную казнь…
Для меня как государственного обвинителя криминальный образ Голубятникова-Барского равен образу подсудимого Дейча. Голубятников в своих преступных деяниях дошел до предела; какой стороной его ни поверни, никакого просвета, сгнил, смердит. Не нужен, вреден, социально опасен этот человек, он потерял право на жизнь, самолично перечеркнул его. Судя по приобщенному к делу довоенному приговору, Голубятникову каким-то чудом удалось тогда избежать высшей меры наказания. Несмотря на давность, я вынужден буду заняться этим огорчительным чудом.
С учетом всех обстоятельств дела, с учетом прежних судимостей Голубятникова-Барского, я требую для него высшей меры наказания — расстрела».
Такого же наказания потребовал прокурор для Кауфмана, Гензеля и некоторых других подсудимых. В отношении Рихтера и еще двоих немцев он от обвинения отказался за отсутствием достаточных доказательств их вины.
Адвокатов в этом процессе был внушительный отряд — сорок девять человек, по количеству подсудимых. Но их роль была трудной: что можно сказать в пользу отъявленных душителей? Все же адвокаты говорили, выискивали все, что можно было выпекать, старались отбросить лишние факты, вмененные в вину их подзащитным из-за спешки или по недосмотру следователей, и, как положено, взывали к милосердию. Исключение составляли пять адвокатов, которые защищали Рихтера и четырех других немцев, — они еще в ходе судебного следствия ослабили предъявленные их подзащитным обвинения, в речах же завершили эту свою работу.
Предоставляется последнее слово подсудимым.
Тон задал фон Дейч: он уже не посмел отрицать полностью свои злодеяния, хотя назвал их, с присущей ему деликатностью, досадными недоразумениями, с дрожью в голосе просил сохранить ему жизнь.
В разных вариантах, но по существу то же говорили и все остальные подсудимые, многие из них подражали своему патрону даже в манере выражения своих чувств.
Голубятников-Барский от последнего слова отказался.
Приговор Военного трибунала был неумолимо суров и безоговорочно справедлив: именем Союза Советских Социалистических Республик было решено применить высшую меру наказания — смертную казнь в отношении фон Дейча, Кауфмана, Гензеля, Голубятникова (Барского) и других наиболее злостных гитлеровцев и их пособников; многие получили разные сроки лишения свободы; Ганс Рихтер и еще четыре человека по суду были оправданы за недостаточностью собранных по делу улик.