— Вам известно, и мы это отлично знаем, что уважение к человеку в нашей стране, чуткость, внимание к нему, строгое соблюдение его законных прав — все это составляет основу советского образа жизни. К сожалению, мы не всегда умеем владеть искусством бережного отношения к людям, порой кое-кого из нас цепко держат в плену формализм, черствость, равнодушие.
По советскому закону предусмотрены гарантии и таким гражданам, как Владимир Рубиносов. Он мог бы не приглашать меня в качестве своего защитника: ему обязательно выделили бы адвоката через юридическую консультацию, и выделили бы бесплатно.
Законом предусмотрено, что адвокат всегда говорит после прокурора и, кроме того, подсудимый имеет право на последнее слово.
Это тоже гарантия, и немаловажная; я и мой подзащитный — мы имеем возможность лучше защищаться, успешнее отбросить все наносное и неправильное.
По нашему закону, пока не вынесен обвинительный приговор, никто из сидящих на скамье подсудимых не считается преступником.
К сожалению, прокурор забыл об этом. Он уже осудил Владимира Рубиносова, разлучил его с матерью на долгие годы… Не лучше ли обождать, что скажет по этому поводу суд, — только ему нашим законом дано право решать подобного рода вопросы.
Редко в судебных процессах аудитория сочувствует подсудимому. В нашем деле как раз налицо этот редкий случай: смею утверждать, что симпатии присутствующих на стороне моего подзащитного Володи Рубиносова…
В зале загремели аплодисменты, с ними смешались громкие, со скрипом хлопки откидных стульев: посетители и свидетели встали, продолжая дружно и горячо аплодировать.
Адвокат слегка наклонил голову, прокурор иронически посмотрел на председательствующего, тот предупредительно поднял руку, а когда воцарилась тишина, судья сказал:
— Чтобы больше этого не было. Здесь не театр, и вы мешаете адвокату.
— Мне они не мешают, товарищи судьи. Больше того, я думаю, что такая реакция слушателем на пользу правосудию, во всяком случае мне сейчас нет особой надобности говорить о том, почему мы не можем, даже не имеем права сочувствовать убитому.
Хотя о покойниках и не принято говорить плохо, но я вынужден отступить от этого распространенного предрассудка: Никанор Рубиносов являлся человеком аморальным в отношении своей жены и детей.
Прокурор считает, что обращение Владимира к начальнику милиции за помощью, его школьное сочинение о семье, пропитанное недобрыми чувствами к отцу и любовью к матери, отрицательно характеризуют подсудимого. Нисколько. Я считаю, что и то и другое свидетельствует об обратном: мальчик подавал сигналы, бил тревогу, он искал сочувствия и помощи, он не хотел иного воздействия на потерявшего всякий человеческий облик родителя, кроме мер, которые сочтут необходимым принять представители общественности, милиции, школы. Именно на это были направлены его усилия. Не его вина, что все это оказалось тщетным, что на его призывы никто не откликнулся. Откликнись хотя бы одно звено, куда обращался Володя, трагедия в этой несчастной семье была бы предотвращена.
Прокурор в поисках доводов, укрепляющих его позицию, представил вам, товарищи судьи, подсудимого чуть ли не актером. Он, мол, маскировался, не был искренним, везде мудрил, выдавал свои затруднения в быту за чужие.
На суде с достаточной полнотой и объективностью установлено, что Владимир очень любит свою мать, уважает ее, жалеет, — все это так естественно и глубоко волнует. И как можно обвинять или упрекать юношу за то, что он оберегал покой матери, прислушивался и считался с ее мнением, желанием? Мать не хотела выносить сора из избы, мать препятствовала усилиям мальчика призвать помощь со стороны, мать даже парализовала попытки товарища Фунтикова откликнуться на зов Володи. Вот почему Владимир вынужден был нередко маскироваться — он был скован любовью к матери, нежеланием огорчить ее, боязнью вызвать у нее лишние тяжелые переживания.
К сожалению, прокурор не выразил своего отношения и не дал своей оценки учреждению, где работал Никанор Рубиносов, милиции, в двери которой стучался юноша со своим страшным горем, школе, где Володя учился, школьному комсомольскому коллективу, к которому принадлежал и принадлежит комсомолец Владимир Рубиносов, — все они несут хотя бы моральную ответственность за это угнетающее их самих теперь трагическое происшествие.
Первым делом я хочу адресовать свой упрек свидетелю Фунтикову. Ему в свое время подали серьезный сигнал, прямой, без намека на аллегорию, который шел от честного, трепетного сердца юноши. Сын жалуется на отца, приводит убедительные факты. Рубиносов уже однажды был наказан в административном порядке. Только по одному этому он без всяких дополнительных сигналов нуждался в особом к себе внимании, особом надзоре. И Фунтиков первоначально как будто что-то хотел предпринять. Во всяком случае, он обещал Володе сделать все, что зависит от него как от начальника управления. А что сделал? Ровнехонько ничего! Он, по-моему, с достаточной искренностью и полным раскаянием сам ответил на этот вопрос: на пути встала жена Рубиносова, тронула чувствительное сердце Фунтикова обещаниями отрегулировать все своими силами. Мягкосердечный и, видимо, недостаточно решительный человек испугался своим вмешательством еще более осложнить семейную жизнь Рубиносовых. Свидетель Фунтиков сам в этом признался. Вот заключительные слова его показания: «Не поддамся я слабости, равнодушию, не пожалей я женщину, жену Рубиносова, не было бы того, что произошло…» Характерны глубокие и взволнованные, несмотря на их внешнюю сдержанность, показания свидетеля Любореченько. Правда, он тоже подтвердил, что Владимир маскировался, но мы знаем, почему он это делал. Кроме того, свидетель сознался, что, раскрой Володя свое несчастье без маскировки, он, Любореченько, все равно не вмешался бы в семейный конфликт, поскольку в нем тогда не было прямого криминала. К чести свидетеля Любореченько надо отнести и его признание, что в трагедии юноши исключительно виноваты взрослые, в том числе и он, не проявивший достаточной бдительности, поддавшийся огромному злу — равнодушию.
Товарищи судьи, вы безусловно обратили внимание на единодушные показания свидетелей. Эти показания можно свести к одному выразительному тезису: Володя Рубиносов во всем отличный юноша, трудолюбив, чуток, дисциплинирован и обладает повышенными способностями, любимец преподавателей и учеников. Недаром же заведующий роно сделал суду примечательное, авторитетное заявление: «Не отрывайте Володю от семьи, оставьте его в родной ему школе, и он оправдает наше с вами доверие».
Позвольте мне добавить к этому заявлению несколько слов: оставить надо, просьбу уважить несомненно надо, однако при условии полной реабилитации подсудимого, моего подзащитного Володи Рубиносова. Иначе говоря, к подсудимому надо применить статью тринадцатую Уголовного кодекса, гласящую (цитирую): «Не является преступлением действие, хотя и подпадающее под признаки деяния, предусмотренного Особенной частью настоящего Кодекса, но совершенное в состоянии необходимой обороны, то есть при защите (подчеркиваю) при защите интересов личности… или другого лица от общественно опасного посягательства». Покойный Рубиносов посягал на жизнь своей жены и своего сына, угрожал истребить всю свою семью — согласование этой статьи с обстоятельствами происшествия исчерпывающее…
Верно, есть некоторая связь между смертью Никанора Рубиносова и подножкой его сына, но не надо забывать при этом о другой, более весомой связи: я имею в виду буйство и реальную угрозу отца. Не будь этого, не было бы и подножки, вынужденного сопротивления сына отцу и, следовательно, не было бы смерти последнего…
Верно, Владимир, пожалуй, не по годам силен физически, верно, он спортсмен-перворазрядник, но в этом-то и сказалось его счастье, его спасение и спасение всей их многострадальной семьи. Опасность созрела: озверевший человек успел схватить сына за горло. Одно мгновение — и горло сдавлено, угроза стала трагической реальностью. Так неужели же всерьез можно говорить о том, что Владимир должен был ждать этого рокового момента, ждать, когда отец его задушит? Не поздно ли было бы тогда действовать в пределах необходимой обороны, не превысив ее?.. Вопроса, конечно, нет, и я не ставлю его перед вами, товарищи судьи. О неоказании своевременной помощи покойному, — ее оказала ему жена, она без промедления вызвала «скорую», пыталась полотенцем остановить кровотечение. «Скорая» прибыла без задержки, остановить кровь ни жена, ни Володя не смогли бы, что убедительно удостоверила больница. И потом, надо учесть, что мы имеем дело с юношей, которому только-только исполнилось шестнадцать лет, он увидел кровь и, понятно, был потрясен случившимся, потерял самообладание…
Тщательно анализируя материалы дела, я пришел к такому несколько, на первый взгляд, парадоксальному выводу. А нельзя ли в данном случае говорить не об убийстве, а о самоубийстве допившегося до белой горячки Никанора Рубиносова, со всеми вытекающими отсюда моральными и правовыми последствиями? Не станем менять привычного понятия и спорить с законом, который и без того на стороне моего подзащитного, дает все основания оправдать его. Занять иную позицию, как это сделал товарищ прокурор, простите, означало бы вольно или невольно взять под защиту пьянство и буянство.
На основании изложенных доводов и в силу нашего советского закона, прошу вынести моему подзащитному Владимиру Рубиносову оправдательный приговор за полным отсутствием в его действиях состава преступления.
В зале тишина. Председательствующий, спеша опередить события, спросил прокурора, не желает ли тот воспользоваться репликой.
— Непременно… Я внимательно выслушал речь моего процессуального противника. Увы, я не обнаружил в ней, кроме риторики, ничего полезного для нашего правосудия. Больше того, речь адвоката Иванова способна навредить правосудию, сбить с толку вас, товарищи судьи. Адвокат забыл, что он не является ни обвинителем, ни защитником местных органов власти. Уважаемый товарищ Иванов забыл, что он является всего-навсего адвокатом, защитником отцеубийцы.
О равнодушии. Ну к чему это говорено?! И чего только не притянешь за волосы, когда хочешь добиться своего во что бы то ни стало, когда для защиты нет добротного материала. Что же, я в этом не повинен, помочь вам, товарищ Иванов, при всем к вам уважении, не могу…
Председательствующий:
— Пожалуйста, товарищ адвокат!
— Товарищи судьи! Я не буду касаться выпадов против меня товарища прокурора…
— Хорошо сделаете!
— Мне кажется, нельзя не считаться с чувствами ваших слушателей: это не родственники подсудимого, не его друзья, это отцы и матери, старшие братья и сестры соучеников Владимира, его учителя. Кого-кого, а их-то в пристрастности не заподозришь, все они имеют моральное право на свою точку зрения, которая выражена ими здесь с достаточной искренностью и полнотой… Большое вам спасибо, товарищи, за эти ваши добрые чувства!
И последнее: я, как адвокат, имею право, дарованное мне Конституцией, на свободное слово. Выпады же прокурора пусть останутся на его совести.
Во время прений сторон Владимир молчал. Голова у него была в тумане — он плохо понимал, что говорил прокурор, плохо понимал своего защитника, чувствовал лишь, что первый ненавидит его, а второй жалеет.
Вид у Владимира был жалкий: руки опущены, зрачки расширены, взгляд устремлен вдаль…
Председательствующий негромко сказал:
— Подсудимый Рубиносов, вам предоставляется последнее слово.
Владимир встрепенулся: последнее слово… Что это значит? Кажется, адвокат упоминал об этом, советовал что-то сказать… Все вылетело из головы.
Володя посмотрел на мать: очень жаль ее, нестерпимо жаль, она сидит далеко-далеко, в конце зала. Почему она так отдалилась от него? Боится? А может быть, из стыда?! Кажется, да, стыдится: низко склонила голову, прячет глаза… Правильно, правильно, терзай меня, мама, терзай…
Посмотрел на присутствующих, на товарищей, на учителей — везде глаза, одни глаза! Холодно, во рту сохнет, язык тяжелый, его не повернуть… А надо ведь говорить, надо…
Председательствующий:
— Что же вы молчите, подсудимый?!
Послышался приглушенный голос: «Нелегко ему, а то и совсем невмоготу…»
Кто-то шумно вздохнул, кто-то заплакал, поскрипывали стулья.
— Что ж сказать? — начал Владимир. Голос его сорвался. — Не хотел я убивать, не хотел, хоть верьте, хоть не верьте. Я ни о чем не прошу вас, граждане судьи, как решите, так пусть и будет, все приму…
Владимир закрыл лицо руками и опустился на скамью.
Возле матери засуетились: ей стало плохо.
Суд удалился в совещательную комнату.
Через два часа именем Республики был оглашен оправдательный приговор. Судебный зал ликовал. Пожалуй, его стены никогда раньше не знали таких бурных восторгов.
Любореченько подошел к Галкину:
— Намерены опротестовать или?..
— Это вас очень интересует?
— Очень. Жаль вашего времени и жаль, что будете мучить парнишечку… Может быть, передумаете?.. Советую.