Как-то встретясь с Любореченько, судья Курский спросил его о Владимире. Начальник милиции передал ему тетрадку, из которой и позаимствовано несколько записей.
«Галкин опротестовал-таки приговор. Но, увы! В отличие от обычного порядка, Галкину пришлось самому отстаивать в городском суде свой пространный кассационный протест: представитель городской прокуратуры отказался от этого.
В городском суде Галкин потерпел второе и более сильное поражение. Адвокат Иванов, с молчаливого одобрения судебной коллегии, растрепал все доводы грозного обвинителя. Кто-то из слушателей съязвил: «От речи прокурора остался всего лишь его громоподобный голос». Судебная коллегия по уголовным делам городского суда оправдательный приговор народного суда оставила в силе; кассационный протест районного прокурора Галкина отклонила, как беспочвенный».
«Нехорошо радоваться чужой беде, но я грешен, радуюсь беде Галкина: его беда — для многих избавление. Галкина прокурор города снял с работы. Устарел. Не по возрасту, а по душе, по складу ума, по направлению мыслей, по характеру…»
«С удовольствием отмечаю, что у меня много единомышленников в школе Владимира: ученики и преподаватели оберегают юношу, — ни одного намека на его прошлое… И все же на сердце у Володи неладно. Это видно по всему. Впрочем, казалось бы странным, если бы на сердце у него было легко.
Как-то я не утерпел:
— Ты смотри, Володя, не дури… Тяжелые мысли глуши работой, занятиями, формулами, задачами. И ты сам увидишь, как это облегчает и очищает душу. У тебя крепкие руки. Воля твоя должна соответствовать твоим рукам. Не забывай, Володя, что ты в своей семье теперь голова, опора, надежда…
Я осекся, и не потому, что от этой моей тирады Володя еще больше помрачнел. Меня обожгла мысль, которую некогда подсказал мне Галкин: а почему бы мне в самом деле не усыновить Владимира?! Но как это сделать? Как подойти к решению этой задачи? У меня уже есть кое-какие данные о том, что Володя реагирует болезненно на все связанное с отцом, отцовством. Во всяком случае, надо поближе стать к его семье…»
«Зашел проведать Екатерину Акимовну. Володя в школе. Как его учебные дела? Как ведет себя? Все хорошо, школа прочит его первым кандидатом на золотую медаль. Меня это бесконечно радует. А вот душевное состояние Володи тревожит».
«Рассказываю жене о своем посещении Рубиносовой, делюсь своими впечатлениями. Спрашиваю, что она думает на этот счет.
Жена подошла к решению вопроса проще, практичней:
— А ты хлебом насущным поинтересовался? Спрашивал, как они питаются?
— Признаться, об этом не подумал.
— А вот подумай… Видимо, Володя запомнил твои слова о «голове, опоре, надежде». Они ведь и раньше нуждались.
Да, вопрос действительно важный. Ненароком еще заглянул к Екатерине Акимовне. Часок-другой походил вокруг да около. Акимовна определенно скрытничает, делает вид, что не понимает, куда я клоню. Ставлю вопрос по-милицейски, прямо. И на прямой вопрос получаю уклончивый ответ: где-то на Урале отыскался родич, старый холостяк, крупный инженер. Без него бы туго пришлось, совсем бы пропали…
— Значит, сейчас тоже не все хорошо? А как с работой? Вы в прошлом, кажется, работали кассиршей?
— Работала, но давно.
— А если попробовать?
— Думала и об этом… Сделала даже попытку. Требуют ручательства. А кто меня знает? Кто доверит деньги?
— Что ж, попробую я поручиться, возможно мне поверят.
Мы с Акимовной крепко пожимаем друг другу руки: она поняла меня».
«Только что вернулся с выпускного вечера. Любовался Володей. Меня пригласил заведующий роно Соколов. Мы теперь с ним задушевные друзья — сблизили нас заботы о Володе. Соколов тоже счел своим долгом именно в этой школе побывать на выпускном вечере. Хотя он и не вспоминал о своем заявлении на процессе, все понимали, что старый педагог преисполнен внутренней гордостью за свой смелый педагогический шаг.
Володя во время простой и сердечной речи Соколова смотрел на него влюбленно. Я даже малость ревновал: в эти минуты он не замечал меня, уверен. Но эта ревность не огорчает, больше того — радует. Чудесные минуты!
Володя несколько неожиданно избрал Горный институт. Признался, что давным-давно мечтает о работе геологоразведчика: «Разгадывать тайны земли — что может быть увлекательней и… поэтичней… А сколько здоровой романтики в вечном бродяжничестве по необъятным просторам Родины! Что может с этим сравниться? Можно годами жить вдали от шумных городов».
Эти последние слова, хотя их Владимир произносил торжественным тоном, насторожили меня: знакомый мотивчик! Володю беспокоят люди. У него, видите ли, желание покинуть «шумный город». Этим надо заинтересоваться.
А горняцкое дело ему подойдет, я рад за Володю. Вот только как поступить с усыновлением — этого вопроса я еще не решил, видимо тут у меня ничего не получится.
Мысль усыновить Володю созрела во мне, но от разговора с ним на эту тему меня что-то подсознательно удерживает. Посоветоваться с каким-нибудь знатоком человеческих душ? Где найти такого человека?!»
«Сделал первый шаг — стал называть Володю не парнишечкой (хотя по-прежнему люблю это бесхитростное словечко), а сынком…»
«Огорчительно: Володя мое новое нежное к нему обращение воспринимает тяжело, он замыкается в себе и уходит, иногда не завершив беседу…
Поговорил с Акимовной:
— «Сын», «сыночек», «сынка» — что тут оскорбительного, обидного? Пора забыть прошлое…
— Нелегко забыть такое прошлое, — сказала Акимовна.
Как-то мой друг Иванов беседовал с Володей на эту тему:
— А что, Володя, если бы тебя усыновил какой-нибудь хороший человек?
Юноша побагровел и с ожесточением выпалил:
— Никогда и никто не должен мне говорить об этом, слышите — никогда!
Таким образом, с моей давнишней мечтой надо покончить».
«Перестройка нашей оперативной работы в сторону усиления профилактики с привлечением широкой общественности (дружин) надолго разлучила меня с дневником, но я не забыл своего парнишечку, непрестанно думал о нем. Этими строчками я и возобновляю свои записи».
«Володя — горный инженер, получил диплом с отличием, назначен на Урал…
Зашел ко мне проститься. Возмужалый, окрепший, экий горный орел! Простились тепло, еле сдержал слезы. Уверен, что и Володе было не легче».
«Семья Рубиносовых обосновалась на Урале. Но не уходит из моего сердца Володя. Что делать?
Принял решение: очередной отпуск проведу на Урале, поеду в гости к своему парнишечке, с которым так прочно связала меня жизнь».
«В общем моя поездка на Урал, моя встреча с Володей порадовали меня.
Володя встретил меня один. Я ждал его с мамой и, возможно, с женой, хотя по этому вопросу мне ничего не было известно.
Мы стояли на перроне и молчали… Так прошли секунды, но они были долгими и какими-то неловкими. Я первый прервал молчание:
— Хочешь не хочешь, а принимай!
— Для меня это огромная радость, спасибо, что приехали… Нас с нетерпением ждет мама и сибирские пельмени.
— О це дило! Страсть как обожаю сей шедевр кулинарии, не меньше, чем украинские галушки и русские щи с красным перцем-стручком.
— Представьте себе, мама и это учла: помнит ваше пристрастие, ваш вкус.
— Рад, очень рад!
На второй день после моего приезда, в воскресенье, мы бродили с Володей по березовой роще. Володя как бы исповедовался передо мной. Воспроизвожу его слова, его горячую исповедь почти дословно (жаль, что нельзя передать голоса, выражения лица, взгляда):
— Я догадывался, я даже знал, что вы хотите усыновить меня, сделать своим родным человеком. Но… я не мог, не имел морального права пойти навстречу вашему так трогающему меня желанию. Ведь я убил не только отца, но я… Я не знаю, что я еще убил. Не найти мне слова, которое выразило бы мое состояние… Я никого больше не могу назвать отцом. И меня никто не должен называть сыном — я утратил на это право… Да, я убил тогда отца невольно, неосторожно. С того печального времени я боялся услышать слово «отец», не мог видеть отца с сыном, слушать их разговор…
Я теперь, конечно, не тот, хотя и тогда в моей голове било много, может быть слишком много, взрослых мыслей. Теперь я, как видите, мужчина, мать спит и видит женить меня. Однако меня все еще терзает мысль: я неполноценный человек — на мне клеймо, или, как правильно тогда сказал прокурор, тавро отцеубийцы, не смыть его ничем, оно действительно на всю жизнь, на веки вечные. Вы даже не представляете, как это страшно, как мучительно…
— Но ведь закон…
— Что ж, закон действительно на моей стороне, и люди поняли меня, мое положение. Но мне-то не загнать свою горькую правду в определенные рамки, что ли, спрятаться за статьями Уголовного кодекса… Чувствуете, как сковывает меня косноязычие, я не могу нормально и теперь говорить о своей тогдашней беде… Мне очень жаль маму. Она о многом догадывается и страдает не меньше меня. Но в ее сердце господствует надежда. Что ж, пусть мама живет своей надеждой, пусть. Во всяком случае, это лучше моей иссушающей… Хотел сказать «безнадежности». Кажется, порой у меня тоже есть что-то радужное, трудно на всю жизнь остаться в холостяках. Пока мама жива, куда ни шло…
— Конечно. И кому нужен такой, ничем не оправданный аскетизм?
— Мне нужен, моей раненой совести нужен. А не спросит ли меня мой будущий сын о своем дедушке?! Что мне сказать? Лгать не умею и не могу. Правду сказать — сил не хватит. Сохранить все в тайне — злоязычники не позволят. Боюсь, что я напугал вас. Но все эти душевные бури касаются только моей личной жизни. Со дня суда я сделал своей святой обязанностью жить предельно честно, неустанно трудиться на благо своего народа, избегать пороков, предупреждать их. Я буду, напрягая все силы, платить за ту свободу, которую даровал мне народный суд… Риторика? Нет, нет, это моя программа, личная программа на всю жизнь, ее я и выполню, непременно выполню, и никакая сила не изменит моего теперешнего курса, вот увидите!..
Владимир смолк.
Наступил мой черед. Я взял за руки Владимира и, крепко их пожимая, сказал:
— Чует мое сердце, что ты, Володя, правильный держишь курс: увлекательный труд излечит тебя от недуга навсегда и принесет тебе, мой милый парнишечка, настоящее, большое счастье…»