У Володи вызывало досаду то, что его не поняла и Травкина. А он так надеялся.

Возможно, Володя скоро пришел бы к правильному решению вопроса: не считаясь с матерью, он открыто позвал бы на помощь представителей школы, общественных организаций, где работал его отец. Владимиру снова помешали. Как-то ночью его разбудил странный шум: голос матери, голос незнакомой женщины, голос отца… О чем они говорят? Володя прислушивался, приподняв голову.

— Побойся бога, Никанор, постыдись людей, пожалей ребят, не позорь ты их…

— Я бы на твоем месте, бабонька, — говорила чужая женщина, — плюнула на него: насильно мил не будешь — это раз. И второе: мы с Никанором Андреичем с одного момента полюбились друг дружке. А что такое любовь — про то теперь даже дети знают, с нею шутки плохи, о чем и в песнях поется. И потом, бабонька, на меня не злись: я тоже человек и, как все, грешная…

— Вон отсюда! — с отчаянием закричала мать. — Вон! Иначе созову людей, милицию…

— Ладно, бабонька, перестань шуметь, — примиряющим тоном хрипло сказала чужая женщина, — я громких скандалов не терплю и с милицией дружбы избегаю, ни к чему… А все же Никанора Андреича считай для себя потерянным… Всего, Никанорушка, всего, дорогуша! Завтра свидимся там же…

Хлопнула дверь, другая. Тишина… Володя дрожит мелкой дрожью, его начинает тошнить, — последнее время, когда очень уж сильно нервничает, всегда так…

Снова послышались голоса, на этот раз отца и матери.

— Ты перестань со мной шутки шутить, не то, повторяю, сгинешь. А я буду жить, и ты мне не мешай, не имеешь права.

— Хорошо, хорошо, не имею права, только спи! Завтра ведь на работу.

Мать замолчала — испугалась новой ссорой разбудить ребят. Замолчал и отец, уснул: послышался храп.

Володя встал, приоткрыл дверь в спальню родителей и шепотом позвал мать.

Она вышла в столовую. Как можно спокойней спросила Володю, почему не спит и зачем позвал ее.

Он обнял мать, прижался к ней:

— Мама, мама, не притворяйся… Ты не обманешь меня… Что случилось? Кто к нам приходил? Зачем?

Но мать стояла на своем. Сбивчиво и неубедительно снова и снова уверяла, что ничего особенного не произошло.

Владимир лег на свою раскладушку, но до утра так и не сомкнул глаз…

Утром нестерпимо болела голова, мысли были тяжелые, путаные.

Травкина за очередное классное сочинение поставила Володе двойку: он как никогда написал его плохо, сказалась бессонная ночь. Стыдно, мучительно стыдно!

У Володи было много друзей, но у него были и завистники. Он писал неплохие стихи и хорошо их читал…

— Вот до чего довели песни твои! — язвили парни по адресу Володи.

Переступив порог квартиры, он сказал:

— Мама, я принес дурную весть: у меня за сочинение — двойка.

— Плохой подарок в день рождения… Ты, поди, забыл об этом.

— Ладно, мама, черт с ним, с этим днем рождения!

Мать подошла к сыну и, гладя его голову, просила успокоиться. Возможно, все образуется к лучшему (она, конечно, не верила в эти утешительные слова).

Хлопнула наружная дверь, послышался пьяный голос отца, он хрипло пел:

— Выходи-ка ты сюда, Катюшка, я с тобой намерен говорить…

Екатерина Акимовна подошла к мужу:

— Хоть бы сегодня не куражился…

— А ты, Катька, никак слезы льешь? С чего бы, а?

— Тяжко мне, всем нам тяжко от твоих…

Рубиносов свирепо оборвал жену:

— Скажи пожалуйста, тяжко! А чего ж тогда головой о стену не бьешься?.. Отчего, да почему, по какому случаю… Разве я тебя терзаю? А могу, могу. Ты, дура баба, теперь осторожней со мной, поберегись как никогда, не дразни во мне зверя!

— Господи, да перестань же ты! Ведь у Володи сегодня день рождения!

— Ах, вот как! А я-то думал, что у щенков не бывает дня рождения.

Никанор Рубиносов продолжал буйствовать, сквернословить. Серое, одутловатое, с мешками под глазами лицо наливалось кровью. Пьянчуга, по-медвежьи раскачиваясь, двинулся к жене, которая прижалась спиной к цветастым обоям, закрыв лицо руками. Владимир притих у двери, напряженно следя за отцом: таким он еще никогда не был, недоброе предчувствие сковывало сердце парня страхом. «Быть беде, быть беде!» — лихорадочно думал юноша. И вот Рубиносов занес пудовые кулаки над головой жены, оглушительно рявкнул:

— Выдам тебе, стерва, аванс!..

Владимир стремительно перехватил руки отца:

— Не тронь маму, не то худо будет!

— Ах, вот как! — Рубиносов тщетно силился вырвать руки. — Я вот тебя, щенок!

Отец и сын схватились намертво, но Рубиносов, хотя все еще не освободил рук, теснил Володю к окну. Мать испугалась, пронзительно закричала:

— Брось его… Уйди, Володя, уйди!.. На улицу… позови на помощь!..

— Он же убьет тебя, мама!

— Маму потом, сначала с тобой расправлюсь! — И отец, рывком освободив руки, схватил Володю за горло. Володя со всей силой ударил правой ногой по ногам отца, одновременно сорвав с горла его пальцы. Никанор Рубиносов грузно рухнул на пол, ударившись левым виском об острый выступ отопительной батареи. Сразу же на полу появилась кровь. Володя в ужасе смотрел на распластавшегося отца, на все увеличивающуюся красную лужу… Мать металась по комнате, потом схватила полотенце, наклонилась над головой мужа, отчаянно закричала:

— Володенька, родной мои, вызови «скорую», не то он помрет!

Но Владимир оставался в тяжком оцепенении. Он не слышал матери и не понимал, что произошло. Потом, сорвавшись, стремительно выскочил на улицу…

Володя ворвался в кабинет Любореченько.

— Я, кажется, убил отца! — простонал он.

Майор милиции вскочил с места:

— Не дури!

— Я говорю правду…

— Да уж не спятил ли ты?!

Владимир опустился на стул, низко склонив голову.

Любореченько сел рядом с Володей и оказал:

— Ну, ну, успокойся и толком расскажи, что случилось.

— Он хотел убить маму, я сбил его с ног, он ударился головой… Кровь, очень много крови… глаза остановились, стеклянные…

— «Скорую» вызвали?

— Не знаю.

Любореченько позвонил в «скорую». Оказалось, что Рубиносов Николай Андреевич доставлен в больницу, где, не приходя в сознание, скончался.

Бросив на рычаг трубку, Любореченько сел за стол. Минуту-две длилось тягостное молчание, потом его прервал Любореченько:

— Да, дела наши, парень, плохи, хуже быть не может…

Два дня милиция выясняла все, что было связано со смертью Никанора Рубиносова. На третий день материалы дознания передали следователю районной прокуратуры Корнеплодову. По инициативе начальника милиции в райкоме было созвано узкое совещание, в котором приняли участие Любореченько, районный прокурор Галкин и директор школы Огнев. Обстоятельства исключительные. Как поступить с мальчиком, который совершил убийство, пусть и вынужденное? Взять его под стражу или оставить на свободе? Если оставить на свободе, где ему учиться — в своей школе или перевести в другую?

Получилось так, что тон на этом совещании задал Любореченько. Он высказался первым, говорил горячо и доказательно, предложил оставить парня на свободе, но под усиленным контролем школьной администрации.

Иных точек зрения не было. Прокурор молчал, а когда секретарь райкома спросил его мнение, он ответил:

— Мое дело, Денис Гаврилович, пока надзор, посмотрим, как дальше развернутся события…

Итак, решено: Владимир до суда останется на свободе, будет продолжать заниматься в той же школе.

Через двадцать дней Корнеплодов закончил расследование по делу, составил обвинительное заключение и, довольный результатами, доложил все материалы Галкину.

Следователь и прокурор долго бились над квалификацией преступления. Убийство, с их точки зрения, налицо. Но какое? Четко намечаются два варианта: убийство с превышением пределов необходимой обороны или неосторожное убийство. Наказание разнится в один год: максимальная мера при первом варианте — два года, при втором — три.

Серая пухлая папка, именуемая «Делом по обвинению Рубиносова Владимира Никаноровича», была направлена в народный суд к Курскому.

Судья, изучая дело, провел одно досудебное мероприятие: про помощи роно, школьной администрации и родительского актива школы привлек на процесс родителей школьников, соучеников подсудимого. Фактически готовился так называемый показательный процесс. Адвокат Иванов не возражал и не мог возражать против неожиданного шага Курского. Пусть родители извлекут урок из этой трагедии.

Процесс занял два дня. Наиболее полное отражение он нашел в выступлениях прокурора Галкина и адвоката Иванова (их речи приводятся в сокращении).